В обрушившемся на целительницу возгласе Хорунжей послышалось столько неподдельного, девчоночьего восторга, что Тиланда на мгновение растерялась, не зная, куда девать взгляд. Она ожидала чего угодно: сдержанной благодарности, вежливого кивка, может быть, лёгкой усмешки за то, что её, хромую ведунью, занесло в поисковую партию. Но не такой бесхитростной радости, от которой у Тилы внутри что-то дрогнуло и потеплело. И она вдруг поймала себя на том, что улыбается в ответ, будто эта улыбка жила в ней всё это время и только ждала повода показаться. Это было... ну, непривычно, да. И приятно. Да, приятно.
Тиланда не успела обмозговать новую мысль, как следует, когда появился Гефест.
Он стремительно вынырнул из-за деревьев и встал рядом с Пеночкой высокой серой фигурой, произнеся вдруг те слова, из-за которых Тила почувствовала, как у неё перехватило дыхание. Это была похвала. Настоящая. От него. При всех. Она не сразу осознала её смысл, потому что в голове вдруг стало слишком тихо, как бывает после сильного удара грома. И только вечную секунду спустя тишина взорвалась хором внутренних голосов: «Он сказал это про нас. Про меня? Про меня. Лучшие ищейки. Я — лучшая ищейка? Я?»
Она опустила взгляд на снег, боясь, что её морда выдаст слишком многое. Ей хотелось одновременно и засмеяться, и зарыться носом в сугроб, и расправить плечи, и закричать что-нибудь вроде «Я же говорила, что могу!» — хотя никому она этого не говорила. Только себе в те бессонные ночи, когда сомнения грызли её изнутри, а лапа ныла к непогоде. Гефест продолжал что-то говорить, но Тиланда слышала лишь обрывки. Главное уже прозвучало.
Она всё-таки подняла взгляд — ровно в тот момент, когда Гефест отстранился от Пеночки и посмотрел на них. На неё. И в его глазах, обычно колючих и требовательных, сейчас было что-то, от чего у Тиланды защипало в носу. Гордость? Признание? Удивление? Она не разобрала, потому что он снова повернулся к жене, а Тила перевела дыхание, стараясь унять дрожь в груди.
Затмение рядом с ней шевельнулся, и она боковым зрением увидела, как он отошёл в сторону, растворившись в гуще праздника. Его уход оставил её наедине с молодожёнами, и Тиланда вдруг осознала: вот он, тот самый момент. Свидетелей больше нет. Только она, Гефест и Пеночка. И сумка с оберегом, которая оттягивала бок всё сильнее с каждой минутой.
«Сейчас. Прямо сейчас. Пока никто не подошёл. Пока они ещё не ушли на поляну. Давай, Тила. Ну же.»
Снег под лапами скрипнул при шаге вперёд, и звук этот показался ей оглушительно громким, словно собирался привлечь внимание всего леса. Гефест и Пеночка уже собирались двинуться обратно, но Тиланда, ошалев от собственной смелости, подалась вперёд, преграждая путь, и в этот миг ей почудилось, что сердце вот-вот выпрыгнет из груди и убежит в чащу, подальше от этого невозможного момента.
Она не знала, куда смотреть. Сначала на Гефеста — но его взгляд был слишком тяжёлым, слишком проницательным, слишком... его. Потом на Пеночку — но та сияла так, что Тиланде стало неловко не то за собственную тусклость, не то за помеху свадебной радости. В итоге она уставилась на оберег, который уже вытащила из сумки и теперь держала на тонкой ниточке ворожбы, как нечто живое и хрупкое. Подарок виделся ей красивым той непритязательной красотой, которую способна создать лишь травница: сухие стебли кипрея, переплетённые с нитями из ивовой коры, вплетённые лепестки медуницы, бледные, почти серебристые, и сохранившаяся с запасов веточка лаванды, всё ещё хранившая едва уловимый аромат. Узел-основа был стянут крепко, но не грубо, скорее как намерение, нежели просто вещь.
Язык словно распух и не слушался, пришлось сглотнуть, но не помогло. Пауза затягивалась, и она уже чувствовала, как где-то под рёбрами начинает закипать паника: «Ну же, скажи что-нибудь. Что угодно. Только не молчи.»
— Я... вот. — Тиланда откашлялась от этой тихой хрипловатости и продолжила, стараясь не зажмуриться: — Я сделала это сама. Оберег. На... на долгую любовь.
Запнулась. Уши загорелись краской под шерстью.
— Тут лаванда, — заторопилась она, словно пытаясь сбежать от собственных мыслей, — Для спокойствия в доме. Чтобы... ну, чтобы ссоры не перерастали в раны, — сделала паузу, переводя дыхание, и поняла, что уже не может остановиться, — Тимьян — для мужества. Потому что даже в любви иногда нужно быть смелым. Медуница... она распускается не сразу. Как и настоящие чувства. Чтобы вы помнили, что любовь — это не только огонь, но и терпение. И полынь... — и осеклась, заметив, как дрогнула передняя лапа. — Д-даже в самом горьком есть свой смысл. Я не умею объяснять. Я вообще... не умею говорить такие вещи.
Внутри всё сжалось в тугой комок, горячо перекрывший любую речь. Нестерпимо захотелось развернуться и убежать, но лапы словно примёрзли к земле. Она вдохнула — и выдохнула, медленно, как учил её сам же Гефест перед сложными обрядами. «Соберись. Ты не ребёнок. Ты ведунья. Ты можешь.»
Она может.
Она может.
Она-..
— В общем... пусть у вас всё будет хорошо, — Тиланда наконец подняла взгляд на Пеночку и перевела на Гефеста, задержавшись на его выражении на пару мгновений. — Я правда за вас рада.
В этот момент, к собственному удивлению, она действительно была рада, отдавая им не просто оберег, а частичку себя, своей нежности, своего неумения выражать словами то, что живёт в ней. И это стало её самым большим подвигом за весь последний месяц.
— Ну... я пойду. Ещё раз поздравляю, — пробормотала она, отступая на шаг, и, не дожидаясь ответа, развернулась и зашагала прочь.
Ей казалось, что она идёт слишком медленно, что каждый шаг растягивается на целую вечность, хотя, объективно говоря, Тила очень спешила, кое-как разбирая направление. Левая задняя лапа подволакивалась, снег под ней шуршал неровно, и Тиланда стиснула челюсти, мечтая лишь об одном — скорее добраться до поляны и затеряться среди гостей. Она не оборачивалась. Боялась, что если обернётся, то увидит их — и уже не сможет уйти с достоинством.
Поляна встретила её гулом голосов, смехом, запахами еды и хмельных напитков. Тиланда остановилась на краю, тяжело дыша, и вжалась боком в ствол ближайшей ели. Шерсть на загривке слегка вздыбилась от пережитого напряжения. Переводя дух, пытаясь унять сердце, которое всё ещё колотилось где-то в горле, юная «искательница чужих жён» еле-еле могла расслышать собственный внутренний голос, пробивавшийся осторожным солнечным лучом сквозь тучи:
«Ты сделала это. Ты правда сделала это», — она слабо улыбнулась... и тут же нахмурилась: «Но что теперь? Поздравление окончено. Подарок вручён. Что дальше? Что делать дальше?»
Этот вопрос обрушился на неё всей своей пустотой. Тиланда обвела взглядом поляну: вот гость разглагольствует с какой-то посудиной в лапах, вот один знакомый о чем-то шепчется с другой знакомой, вот волки из Яробожьей стаи смеются над чьей-то шуткой. Все были заняты. И эта всеобщая, как казалось, занятость лишь сильнее подчёркивала для неё её же нынешнюю несостоятельность и абсолютную потерянность.
Ранее у неё была цель: поздравить, вручить оберег, не опозориться. Теперь цель исчезла, и на её месте зияла растерянность. Оставаться на празднике? Но зачем? Она не пьёт, не танцует, не умеет поддерживать лёгкие беседы. Уйти? Но тогда получится, что она сбежала, а она ведь обещала себе, что не будет сбегать. «Ну не стой же ты столбом, — одёрнула себя. — Придумай что-нибудь! Ты же взрослая волчица.»
Взгляд упал на ряд плошек с напитками. Оттуда пахло мёдом, ягодами, какими-то пряными травами. Тиланда никогда не пила. Вернее, пробовала однажды, ещё в ученичестве, и тогда ей хватило пары глотков, чтобы голова закружилась, а мысли стали заплетаться. С тех пор она избегала хмельного, считая, что не имеет права терять контроль, да и вообще пить не умеет, не идёт и всё. Но сейчас... сейчас ей хотелось хоть немного расслабиться, смыть с себя этот липкий налёт неловкости, отпустить сковавшее напряжение. В конце концов, что плохого... Не отчитают же за это, верно?
Она подошла к плошкам, стараясь держаться уверенно, и выбрала ту, что пахла слабее всех — забродивший напиток с запахом лесных ягод. Тиланда наклонила голову со знанием дела, хотя никакого дела не знала, в ту секунду с трудом представляя, что может произойти дальше; осторожно лизнула — и тут же сморщилась: вкус оказался непривычно-терпким... и с горчинкой. Да, определенно горчило. Но в горле потеплело, и она сделала ещё один глоток, затем ещё. Совсем чуть-чуть. Достаточно, дабы ощутить, как по телу разливается тягучее тепло, а мысли становятся немно-о-ожко медленнее...
«Вот, — подумала она, облизнув нос. — Кажется, всё не так уж и... плохо.»
Голова и правда слегка закружилась, но это было не неприятно. Скорее, даже забавно: мир вокруг стал каким-то более далёким, а краски смягчились. Тиланда встряхнулась, прогоняя непривычную лёгкость, но та не ушла до конца, осев где-то в желудке. Сделав последний глоток, уже не совсем трясущаяся ведунья отступила от стола.
Шум поляны неожиданно показался ей слишком громким. Много голосов, много запахов, слишком много... тел. Ей захотелось тишины. Возможно, с хрустом снега, с далёким уханьем совы, с морозным воздухом, который выдувает из головы всё лишнее, но тишины.
«Пройдусь, — решила она. — Туда и обратно. Просто проветриться. А потом... потом вернусь. Если захочу.»
Это «если захочу» отозвалось в сердце твёрдым: «Да». Да, с чего бы ей слушать советовавшего «не творить глупостей» старшего брата, если у неё имеются собственные желания! И кто вообще назовёт тягу к крошечному уединению «глупостью»?
С багажом нового и, по обыкновению, долго не живущего самомнения, не оглядываясь и более не замыкаясь, Тиланда шагнула в темноту между деревьями, туда, где снег был нетронут и бел, как чистый лист, на котором ещё ничего не начерчено.
☆ Очередь 3
- Подпись автора
| Je regarde dans tes yeux,
Я смотрю в твои глаза,
Mais je vois, mais je vois, mais je vois ton cœur.
Но я вижу, вижу, вижу твоё сердце. | 
|
