Начало игры в локации
302 год от С.Ч.
8 число месяца Скорбного плача
Снег поскрипывал под лапами, и этот тихий, ритмичный хруст был единственным звуком, что сопровождал её последние полчаса. Тиланда немного опаздывала. Не то что бы из равнодушия — напротив, это утро она провела в лихорадочных сборах, перепроверяя то, что и так было готово с вечера, точно боясь что-то упустить. Подарочный оберег, заговоренный на долгую любовь, лежал в небольшой заплечной сумке, сплетённой из сухих стеблей кипрея и скреплённой тонкими полосками ивовой коры. Она сама плела его, сама нашептывала над каждой травинкой, вплетённой в узел-основу. Лаванда — для спокойствия в доме. Тимьян — для мужества, когда одна любовь требует защиты другой. Лепестки медуницы — чтобы помнили: любовь, как и целебный цветок, распускается не сразу. И горький вкус полыни — на случай, если кому-то из них потребуется напоминание, что и в счастье есть место терпению. Сейчас, шагая через припорошенный снегом лес, Тиланда ощущала слабый, едва уловимый аромат этих трав, и отчего-то он казался ей запахом прощания. Глупости. Она тряхнула ухом, стряхивая с кончика снежинку, и прибавила шагу — вернее, попыталась. Левая задняя лапа напомнила о себе привычной тупой болью в суставе. Сегодня та ноет сильнее обычного — к холоду и сырости, что шли от запруды. Пришлось снова замедлиться, перераспределяя вес на здоровые конечности, и от этого её походка стала ещё более плавной, плывущей — словно она шла сквозь воду, а не по земле.
До поляны Тила добралась как раз в тот миг, когда голоса гостей начали стихать, повинуясь призыву к порядку. Запоздала. Тиланда замерла на краю, там, где плотная стена заснеженных еловых лап ещё укрывала её от большинства глаз, и позволила себе мгновение на... просто смотреть. Бобровая запруда лежала перед ней, как диковинная, подсмотренная в чужом сне картина: скованная льдом вода, присыпанные снегом ветви плакучей ивы, склонившейся к самому берегу, и поляна, полная волков. Праздничный гомон ещё не сошёл на нет окончательно — он скорее притих, сжался, как зверь перед прыжком, готовясь обратиться в благоговейную тишину, когда Верховная начнёт говорить. И Верховная уже была там. Мёрьк. Тиланда увидела её под старым хвойным деревом — смоляную, собранную, властную даже в своей неподвижности. В шерсти у неё голубели замершие безвременники — странные цветы, что цветут тогда, когда всё остальное уже умерло. Тиланда невольно отметила этот выбор: красивый, но какой-то... печальный? Или ей просто казалось? Она слишком часто искала печаль там, где другие видели лишь красоту. «Целительская деформация», — усмехнулась она про себя. Мёрьк заговорила, и голос её, прохладный и властный, разнёсся над поляной, заставляя даже самых болтливых гостей умолкнуть. «Прекрасная невеста, доблестная Хорунжая...» Тиланда скользнула взглядом по поляне в поисках Пеночки — и нашла. И замерла.
Хорунжая стояла в окружении подруг, и от неё словно исходило сияние. Сияние, причем, не магическое, и в том была вся его — её — особенность. То, что бывает у тех, кто не сомневается в своём праве быть счастливым. Сухие цветы в её шерсти смотрелись именно так, как и должны были: не вычурно, не вымученно, а просто... правильно. Словно они всегда там росли. Рядом с ней по жизни распускались цветы, и рядом с ней стоял Гефест. Тиланда перевела дыхание — медленно, осторожно, чтобы не выдать себя даже самой себе — и вынудила собственные глаза смотреть. Он что-то сказал на ухо невесты, и на его морде, обычно хранящей выражение сдержанной колкости или холодной сосредоточенности, сейчас играла лёгкая, почти чуждая ему улыбка. А потом он боднул Пеночку головой — невесомо, почти игриво, — и Тиланда вдруг поняла, что никогда, ни разу за все годы ученичества, не видела, чтобы он так делал. С ней он был резок. Да со всеми, по большей части, тоже. Требователен. Справедлив. Но вот так — легко, почти по-мальчишески, — с ней он не был никогда. В груди что-то сжалось, но Тиланда тут же подавила этот импульс усилием воли. «Это не ревность, — утвердила она себе. — Это... неожиданность. Только и всего. Ты просто не привыкла видеть его таким. Ты вообще не знаешь его с этой стороны. И не должна знать. Он был твоим наставником. Был. Не отец, не брат, не... кто-то ещё. Наставник. И ты рада за него». Тила заставила себя вдохнуть холодный воздух, чувствуя, как тот покалывает ноздри, и перевела взгляд на других гостей. На кого угодно, лишь бы не на них.
Первым, на кого она наткнулась взглядом, оказался Орлик. Он суетился возле столов с напитками, что-то пил, с кем-то перекидывался шутками, но Тиланда, привыкшая наблюдать за телами и повадками (болезни часто проявляются в жестах раньше, чем в словах), заметила то, что, вероятно, ускользало от других: скованность в плечах, слишком громкий смех, слишком быстрые движения. Она знала Орлика не близко, но видела его вездесущую физиономию достаточно часто, чтобы помнить: он всегда был рядом с Пеночкой. Всегда. Тенью, другом, «правой лапой». Тиланда замечала их вместе на тренировках, на стайных собраниях — и невольно задавалась вопросом, который теперь, на этом празднике жизни, встал перед ней с новой остротой. Чувствует ли он сейчас то же, что и она? Эту странную, неловкую, неопознанную смесь радости и потери? Или у него всё иначе — острее, больнее, потому что он-то, в отличие от неё, точно знает, какова его роль в сердце Пеночки? Тиланда не знала наверняка, ревнует ли Орлик. Она вообще не была уверена, что понимает, что такое ревность. Её собственные чувства к Гефесту казались слишком запутанными, слишком многослойными, чтобы уложиться в одно слово. Дочерняя привязанность, благодарность, обида, восхищение, страх разочаровать — всё это сплелось в тугой узел, и где-то внутри этого узла, возможно, и пряталась ревность. Но не та, о которой отвергнутые волки поют на луну, не та, о которой шепчутся волчицы. Скорее... Скорее ревность ребёнка, который вдруг осознал, что его родитель принадлежит не только ему. Что у него теперь будет другая семья. Другая жизнь. И ты в ней — лишь гость. Скорее всего, вполне себе мимолётный.
Тиланда тряхнула головой и невольно усмехнулась собственным мыслям. «Ну и каша у тебя в голове, Тила. Свадьба же. Праздник. Счастья день, забыла?» Уголки пасти чуть приподнялись — пусть не в широкой улыбке, до которых она была не мастерица, но в той сдержанной, тёплой полуулыбке, которую можно было принять и за вежливость, и за тихую радость. Подальше от столов, почти у самого края поляны, в тени раскидистого клёна, она заметила ещё одну фигуру. Серохвост. Синий Волхв сидел, прижавшись боком к стволу, и в его позе крылось — хотя сильно сказано, скорее «сочилось» — что-то такое, что заставило Тиланду задержать на нём взгляд дольше, чем она обычно позволяла себе смотреть на старших. Он был здесь — и не здесь. Присутствовал — и будто отсутствовал. В его неподвижности не было покоя; она напоминала затишье перед грозой или оцепенение зверя, который ждёт, когда можно будет уйти. Тиланда знала это чувство. Она сама часто носила его на себе второй шкурой. И что-то в этом узнавании — внезапном, почти интимном в своей беззвучности — подтолкнуло её сделать шаг. Всего один. Не к центру поляны, где кипела жизнь и где вот-вот должны были начать обряд, а вбок, вдоль кромки деревьев, туда, где тень клёна сливалась с тенью елей. Она поравнялась с ним не вплотную — на расстоянии нескольких корпусов, чтобы не нарушать границы, — и, слегка склонив голову, произнесла негромко, почти вполголоса:
— Доброго дня, Волхв.
Это не было приглашением к разговору. Столь типичная фраза на общем празднестве означала в большей степени послание: «Я вижу тебя. Ты не один такой чужой на этом празднике». Тиланда не стала дожидаться ответа, не стала навязываться... Едва ли она вообще хотела болтать с кем-то конкретно в эту минуту. Просто обозначила присутствие, как обозначают тропу в тумане, чтобы другой знал: здесь кто-то уже прошёл. И двинулась дальше, к дальнему краю поляны, где можно было занять место среди гостей, не привлекая к себе лишнего внимания. Она выбрала пятачок между молоденькой берёзкой и старым пнём, припорошённым снегом — достаточно близко, чтобы слышать Верховную и видеть молодожёнов, достаточно далеко, чтобы не мозолить глаза. Устроившись, Тила аккуратно, почти машинально, поправила ремешок сумки на боку. Оберег всё ещё хранился там — тёплый от её тела, пахнущий лавандой и тимьяном. «На долгую любовь». Ирония судьбы, не иначе. Она, волчица, которая понятия не имеет, что такое любовь, которая боится её и одновременно жаждет, смастерила первый в своей жизни полноценный оберег для пары, в которой один — её почти-отец, а вторая — та, кто заняла место, о котором Тиланда даже не смела мечтать. Бывшая Ушко тихо фыркнула себе под нос. «Ну ты даёшь, Тила. Вот уж действительно — целительница, которая лечит всех, кроме себя».
А как будто у неё есть другие варианты?
Где-то впереди Мёрьк продолжала речь, и голос её звучал размеренно и торжественно, подобно течению той самой реки подо льдом. Тиланда слушала — и не слышала слов. Вместо этого она снова смотрела на Пеночку. На её открытую, радостную морду. На то, как она щурится от удовольствия, когда Гефест касается носом её уха. На то, как естественно она держится в центре внимания — словно всю жизнь только и делала, что принимала поздравления. И Тиланда, против воли, вдруг подумала: «А я бы смогла так?» Стоять там, на виду у всех, с цветами в шерсти, улыбаться гостям, позволять кому-то вот так — при всех — касаться её? Она представила себя на месте Пеночки — и едва не рассмеялась в голос от абсурдности картины. Во-первых, кто бы на ней женился? Во-вторых, она бы, наверное, забилась в угол и оттуда шипела на каждого, кто попытается её поздравить. И уж точно не позволила бы никому вплетать себе цветы.
«Может, поэтому ты одна», — шепнул ей внутренний голос, но Тиланда тут же его заткнула. «Не одна. У тебя есть травы. И Гефест. Был. То есть... есть. Просто теперь он — муж. И это нормально. Это хорошо. Ты рада. Да, точно, рада». Она заставила себя снова улыбнуться — на этот раз чуть увереннее. И, как ни странно, это почти сработало. Почти. Потому что где-то в глубине души она и правда была рада. Рада, что он — суровый, колючий, требовательный Гефест — нашёл кого-то, кто принимает его. Рада, что Пеночка — не пустышка, не случайная волчица, а та, кто смотрит на него с вызовом и теплом одновременно. Рада, что у него теперь есть всё то, чего, как ей казалось, он и сам себе не позволял: нежность, близость, кто-то, с кем можно быть не только Волхвом, но и просто волком.
Тиланда перевела дыхание и, глядя на то, как снежинка медленно опускается на кончик её носа, скрепила внутри себя тихое обещание: «Я не испорчу этот день. Ни ему, ни ей, ни себе. Я справлюсь». А потом, когда речь Мёрьк закончится и гости начнут подходить с поздравлениями, она тоже подойдёт. Не сейчас. Но когда-нибудь этим вечером — обязательно. И подарит им свой оберег. И скажет самые простые, самые правильные слова. И, возможно, в этот момент даже поверит в них сама.
Отредактировано Тиланда (07.06.2026 15:20:46)
![Сведух [X]](https://forumavatars.ru/img/avatars/001b/a1/c4/162-1753713601.jpg "Сведух [X]")
![Черномор [X]](https://forumavatars.ru/img/avatars/001b/a1/c4/39-1753711934.png "Черномор [X]")
