Столько времени прошло с тех пор, как она научилась притворяться, что язвительные замечания не задевают, что это лишь пустой звук в бесконечной симфонии презрения Астерия. Но сегодня что-то надломилось. Волна обиды поднимались в груди, грозя вырваться наружу. Изма хотела возразить, крикнуть, что его придумки и слова неуместны о ней и о тех, кто ей дорог. Но возражение застряло в горле, словно пучок колючек, цепляющихся за нежную плоть.
Астерий, казалось, наслаждался каждой секундой замешательства, каждым дрожанием белёсых ресниц. Его голос, подобный скрипу льда под тяжестью шагов, сыпал язвительные замечания, которые, как разрушительный град, ударяли по живому, словно намеренно хотел вызвать отвращение к себе, к своему виду, ко всему, что его окружало. Нелестные слова, как удары кнута, оставляли на душе Изморози глубокие, кровоточащие раны. Она чувствовала себя загнанной в угол. Гордость, достоинство, преданность — всё пытались втоптать в грязь, превратить в пепел. Наконец, финальным аккордом, чтобы добить окончательно и стереть последнюю искру надежды, стало предложение начать выбирать себе другое общество. Общество, которое не было столь «прогнившим», было бы «более полезным», может даже с «высшими привилегиями», видимо, такое, где не было бы и самого его — Астерия.
Изморозь отшатнулась, словно от прямого удара. Карие глаза, совсем недавно отражающие спокойствие, наполнились тёмной, бушующей бурей. Она не понимала, зачем Астерий пытался буквально привить омерзение к своей персоне — убедить и себя, и её. Астерий сам же себе и противоречил: не давал ей уйти в родные края или с кем-то общаться, вынуждая одиночеством заниматься своими делами и не отвлекаться на проплывающую мимо жизнь. И теперь, когда она, возможно, могла бы что-то сильно изменить, появился какой-никакой выбор, Астерию это не нравилось.
С горьким сожалением волчица отметила, что Астерий действительно её плохо знает. Он видел лишь внешнюю оболочку, холодный покров, который она научилась носить, чтобы выжить. Он не пытался заглянуть глубже, не искал искру, которая горела внутри, даже в самые лютые морозы. Изморозь, знала, что даже в самые тёмные времена и в неприветливых землях, всегда найдутся те, кто не потерял своего истинного «я». Она умела давать шанс, потому что знала, что в любом обществе, будь то Коршуны, одиночки, скитающиеся по бескрайним просторам, и, как показало время, даже среди тех самых Черноустов, найдутся «белые вороны». Те, кто не потерял чувство собственного волчьего достоинства, кто сохранил хоть каплю стыда и морали. Пусть эта мораль была немного искажена суровой реальностью, немилостелевой средой общения и жизнью, но они поступали иначе. По совести. По зову сердца.
Именно это и было самым болезненным: Астерий, видел лишь то, что хотел видеть, или то, что ему внушили другие. Он видел холод, но не видел пламя, которое этот холод лишь закалял. Он видел отстранённость, но не видел глубокую, скрытую преданность. Даже теперь, когда сердце Изморози, ледяное, но верное сердце, начало трескаться, она чувствовала не только боль, но и зарождающуюся пустоту. Пустоту от того, что её не поняли и не пытались понять. И эта пустота была глубже любой бездонной расщелины.
— Роковая ошибка, — думала Изморозь, вновь с подачи вспоминая, как однажды доверилась Астерию, открыв свою душу. Это доверие обернулось предательством, и теперь целительница чувствовала, как её крылышки, без того разорванные, опаляли наживую огнём безжалостных слов. Изморозь всегда была той, кто видел красоту в мелочах, кто находил тепло в самых неожиданных местах, кто верил в искренность чувств. А он... Он видел лишь слабость. Она вдруг отчётливо ясно увидела Белого насквозь – его страх, спрятанный за маской цинизма, его зависть, отравляющую каждое слово. Он будто боялся неизвестности, завидовал чужой способности любить и сострадать, несмотря на жестокость мира, и не потерять себя среди множества масок бесконечного спектакля.
В этот миг в карих глазах не осталось ни тени сомнения: если хочет так от неё избавиться, пусть сделает этот смелый шаг самостоятельно и возьмёт на себя ответственность за последствия! Пусть он видит лишь то, что хочет видеть. Пусть его сердце, утопленное гордыней и эгоизмом, остается глухим по отношению к ней. Она не станет оправдываться. Не станет доказывать свою преданность тем, кто отказывается её видеть, кто предпочитает слепоту самообмана. Она просто останется собой и будет делать то, что может в своём положении.
Глубокий, дрожащий вдох наполнил её легкие свежим воздухом горных вершин, который, казалось, мог заморозить даже самую жгучую боль. Но боль осталась. Она пульсировала где-то глубоко внутри, под слоем решимости, которую она так отчаянно пыталась возвести вокруг своего раненого сердца. Она хотела бы поплакать, но даже на такое простое действие - дать волю эмоциям, - у неё не было желания и сил, да и привлекать ненужное внимание - тоже.
Молчание затянулось. Астерий, словно почувствовав невысказанность Изморози и нежелание развивать тему про отношения, перевёл на дела насущные. Перед целительницей предстал уже не тот Астерий, что бросался ядовитыми высказываниями, а как заинтересованный в дальнейшей судьбе клана, точнее - здоровьем.
— Да, Хозяин, вы и сами знаете моё главное увлечение. — тон голоса звучал мягко, словно бархат, потому что это была самая любимая её тема. — Наша природа Чернолесья может предоставить лечение нуждающимся и без магии. Даже в ноябре. Болота богаты полезными растениями, как вы могли убедиться раньше, бегая, по моей скромной просьбе, и находя простенькие травки, которые вы с младенчества видели или слышали о них. Но есть масса других, которые могут отличить лишь целители, — её голос стал тише, – о таких находках я вас и не просила.
Изма медленно и задумчиво прошлась взад-вперёд, взгляд скользил по окрестностям. Её лапы бесшумно ступали по влажной земле, оставляя едва заметные следы. Она знала лишь Северную часть острова, как свои пять когтей, но не топи и тем более горы. Её взгляд, обычно острый и проницательный, сейчас был омрачён тревогой, скользя по суровым очертаниям горного пейзажа. Каждый шорох ветра, каждый скрип камня отдавался в чутких ушах, напоминая о хрупкости их нынешнего положения.
— Сейчас мы не на болотах, — прозвучал её рассудительный голос, немного хриплый и уставший. — И спускаться, что-то пытаться искать там – не самая лучшая идея, если не хотим встретить Яробожьих, прочих предателей или привлечённую шумом нежить. А горную местность я плохо знаю.
В последний момент её взгляд остановился на едва заметной бледно-зелёной нити, вьющейся по склону, ведущей вверх, к зубчатым вершинам.
— Но… Когда мы поднимались, я заприметила небольшую тропу, как мне кажется, ведущую на тот утёс. Сейчас, с высоты, – она указала лапой, – там видна растительная жизнь. Если найдём там иву или дуб, то из их коры я смогу сделать отвар, чтобы промыть раны или сделать перевязку для предотвращения дальнейшего загрязнения ран.
В карих глазах мелькнула искра надежды, хрупкая, как первый лёд на луже.
— С помощью мха можно сделать примочки. Даже если не найдём иву, мох тоже неплох в очищении и обеззараживании ран. Если повезёт, то там же найдём сухой кипрей или корень лопуха, их сухие части можно измельчить и использовать как присыпку на открытые раны и ожоги.
Но даже в этих словах, полных практичной заботы, звучала скрытая глубинная боль. Раны, которые она стремилась залечить другим, были физическими. Они были отпечатками предательства, шрамами от потерь, которые Изма тоже несла в своей волчьей душе. Каждый шаг по этой чужой земле был напоминанием для всех о том, что было потеряно, о стае, которая больше не существовала, о мире, который раскололся на осколки.
— Возможно, если не слишком поздно и не собрали до нас прочие жители леса, можно попытаться счастья и найти прихваченные морозом плоды калины, рябины, шиповника, также сгодятся и плоды можжевельника, сосновая и еловая хвоя...
Глаза Измы мечтательно заблестели, как будто говорила о каком-то неведомом сокровище, скрытом от посторонних глаз. Но стоило перевести взгляд на Астерия, чьё присутствие остро напомнило о глубокой пропасти, разделяющей их миры, так тут же и поникла.
— Впрочем, чего я вас утомляю своими разговорами и всё это объясняю? — Изморозь устало вздохнула, и лёгкое облачко пара вырвалось из её пасти, растворяясь в морозном воздухе. Взгляд скользнул по собеседнику: его лапы, привыкшие к ближнему бою и скрытности, казались неуклюжими в попытке понять тонкости ремесла целительства.
— Вам незачем морочить себе голову такими глубокими познаниями. Предоставьте лучше истинному целителю местность с растениями, и он сам найдет там целый кладезь полезного.
Волчица чувствовала, как силы покидают вновь, как тяжесть мира давит на плечи, как и присутствие Астерия. Сколько раз ей приходилось доказывать свою ценность, сколько раз, после потери памяти, её дар принимали просто за причуду?
— Ни магии, ни трав у меня сейчас нет. Но, если вы, Хозяин, сможете разжиться сумой или корзинкой, потому что всё добытое в пасти унести невозможно, и сводит меня куда нужно, то вашим Коршунам больше не нужно бояться хворей и ран. На счёт Черноустов – не уверена. — добавила Изморозь, и в глазах мелькнула тень сомнения. Однако выразить свою мысль вслух не решила. Если сам Хозяин, как Черноуст, не верит в её силы, как она могла ожидать, что другие увидят в ней не просто пищу или чужую Питомицу, а целителя?
Отредактировано Изморозь (05.10.2025 19:40:25)
- Подпись автора
Она — мания. Дикая, как цунами.
Она — рана. Она — глубина.
Аномалия, созданная богами. Она — манна...
Нектар, сотворённый редкими цветами...
