Начало игры в локации
302 год от С.Ч.
17 число месяца Скорбного плача
☆ Начало игры в квесте «Милостивый Суд»
Изморозь по теням, да за спинами сородичей, скользнула в пещеру и, прижав уши, легла максимально неприметно на одном из уступов, понадеявшись, что тут никто не обратит внимания. Воздух в пещере, казалось, был наэлектризован от витающего напряжения, и даже, обычно невозмутимый, Астерий будто выглядел мрачнее обычного. Сегодняшний день был не похож на другие. Сегодня вершился суд над предателями. Предателями ли?
Три фигуры, скованные Ярмом, цепями страха и вины, стояли перед стаей. Два волка, чьи взгляды метались между землёй и мордами сородичей, и одна волчица, чья сгорбившаяся осанка казалась хрупкой под тяжестью обвинений. Слухи, словно ядовитые шипы, впились в сознание каждого: Предательство. Дезертирство. Багровый Альянс.
Сейчас, когда слова и шепотки обвинений звучали, а взгляды соклановцев были полны презрительного осуждения, Изморозь сосредоточилась. Она вдыхала воздух, пытаясь уловить малейшие оттенки запаха, которые могли бы рассказать правду. Наблюдала за каждым движением, за каждым подёргиванием мышц, за каждым изменением в дыхании осуждённых. Её безмолвное присутствие было оружием и свидетельством. Она была здесь, чтобы видеть. Чтобы чувствовать. Чтобы, возможно, в конечном итоге, помочь вожаку понять, где лежит истина.
Несколько лун назад, когда Ласка вернулась с охоты с глубокой раной на боку, именно Изморозь, по приказу Астерия, ухаживала за ней. Дни и ночи она обрабатывала рану, приносила целебные отвары, и просто лежала рядом, согревая волчицу своим теплом. В те долгие часы, когда Ласка металась в лихорадке, она бредила. Изморозь не понимала всех слов, но одно повторялось снова и снова: "Багровый Альянс". И не с ненавистью, не со страхом, а с какой-то странной, отчаянной надеждой.
"Они обещали... обещали кров... щенков..." – шептала Ласка, и Изморозь чувствовала, как сердце сжимается. Она знала, что у Ласки были щенки, слабые, болезненные, которые так и не смогли пережить наступление суровой и голодной зимы, когда молоко у матери пропало. Лишь один, последний ещё теплил жизнь, но как только Ласка слегла, то щенок угас.
Теперь, глядя на Ласку, Изморозь видела не предательницу, а отчаявшуюся мать, готовую на всё ради своих детей. Она хотела завыть, броситься к Астерию, объяснить, что Ласка не хотела зла, что она просто искала спасения. Но она была всего лишь волчицей, Питомцем, без права голоса. Её присутствие на суде было лишь милостью Хозяина.
Изморозь чувствовала, как каждый мускул в теле напряжён, как будто она сама стояла перед судом. Она не могла говорить, но её нутро кричало. Она помнила, как Ласка, едва оправившись от ран, с тоской смотрела на пустую лежанку, где когда-то ютились её щенки. Тогда Изморозь не придала значения её словам о «новом доме», списав на бред лихорадки и последующего горя. Но теперь, когда обвинение прозвучало так громко и беспощадно, эти слова обрели новый, ужасающий смысл.
Она снова перевела взгляд на обвиняемых. Ласка, казалось, совсем сникла, её некогда гордая осанка теперь была сломлена, а глаза, обычно полные озорного огня, потухли. Громовой и Золашкур, напротив, держались с какой-то странной отстраненностью, словно уже смирились со своей участью, или же их души были настолько изъедены отчаянием, что внешние проявления эмоций стали им чужды. Изморозь не могла понять, что творится в их сердцах. Была ли это трусость, толкнувшая их на предательство, или же нечто иное, более глубокое и трагичное?
Мысли роились в голове, как осенние листья, подхваченные ветром. Слова, которые шептали в стае, казались чудовищными, невозможными. Но вот виновники стоят перед вожаком на суде, и их судьба висит на волоске. Изморозь чувствовала себя беспомощной. Она была лишь тенью Астерия, его верным спутником, но не имела права голоса, не могла заступиться, не могла даже прошептать слова поддержки. Сердце сжималось от боли за сородичей...
Пока она размышляла, пытаясь разгадать тайну в их молчании, совсем не заметила, как рядом материализовался Рык. Вздрогнув от неожиданности, словно от внезапного порыва ветра, она обернулась к нему с выражением, которое могло бы сойти за крайнее недоумение, если бы не лёгкая, едва заметная усмешка.
— О, нет, — закатила глаза Изморозь, тихий голос прозвучал с явным оттенком сарказма. — Ты что, будешь весь суд мне над ухом теперь дышать, как старый барсук, который забыл, где его нора? Кыш! Это моё место для медитаций над бренностью бытия и глупостью сородичей! — она одним лишь боком, грациозно толкнула в серый бок Рыка, стараясь не привлекать к себе лишнего внимания, но при этом ясно давая понять, что его присутствие здесь нежелательно.
Но Рык, казалось, сделал вид, что не услышал слов, или же просто проигнорировал. Его взгляд метнулся к Громовому, чтобы не совсем лестно отозваться за сопротивление. Изма подавила любое желание как-то прокомментировать пока ещё ничем не оправданную жестокость к подсудимым, поспешив сесть поудобнее, раз её тайничок раскрыли, обвив тощие лапки хвостом, чтобы погреть. Она предпочитала не спешить с выводами, а то можно оказать тем самым барсуком, что судит о вкусе мёда, ни разу его не попробовав. Преждевременные выводы – это как пытаться поймать мотылька в темноте, думая, что это светлячок. В итоге – только разочарование и испачканные лапы. А дурень – вовсе не дурень?
- Подпись автора
Она — мания. Дикая, как цунами.
Она — рана. Она — глубина.
Аномалия, созданная богами. Она — манна...
Нектар, сотворённый редкими цветами...
