Шаг за шагом, шурша листьями, что едва почувствовав присутствие стаи кусачих  холодных ветров, поспешили спрыгнуть с веток деревьев на стылую землю, неторопливо и легко брела Черника в направлении, известном только её сердцу. Солнце клонилось всё ниже к горизонту, будто его единственным желанием на сегодня было рухнуть в щекотные объятья верхушек елей где-то далеко-далеко и спокойно и крепко проспать всю ночь до самого завтрашнего рассвета.
— Солнцу тоже нужен отдых, — тихонько рассуждала волчица, уже рефлекторно водя носом по ветру. — Интересно, если бы оно могло покинуть свой вечный пост хоть ненадолго и удрать... Куда бы оно ушло погулять? И вернулось бы вовремя на нужное место так, чтобы никто не заметил? А вернулось бы оно вообще?

Черника остановилась и встряхнула головой так, что черная шерсть на её холке взъерошилась и превратилась в подобие грозовой тучи, готовой пускать молнии.

Да, дела на сегодня были закончены; да,  опасные участки леса оставались на приличном расстоянии; да, свободный полёт мысли вовсе не был чужд молодой волчице... Но то ли относительная близость границы территории ее стаи, то ли ноющие старые шрамы на передних лапах, то ли что-то, витающее в воздухе, но для чего она не могла придумать названия — что-то мешало расслабиться и предаться размышлениям в долгожданном одиночестве.

Черника издала тихий протяжный урчащий звук, полный откровенной досады.
Отношения с членами стаи напоминали змею, запутавшуюся в собственном хвосте — сначала гладкие и ровные, потом набирали какие-то нездоровые обороты, затем вообще превращались в тугой затянутый узел без возможности развязки, а дальше просто обрывались на самом неожиданном месте, заставляя задуматься, на чем же вообще этот узел держался.

Изолировать себя от общества стаи совсем и уйти в одиночки Черника не могла и не хотела. Оставлять сестру на растерзание местных забияк, забывающих о чувстве меры подозрительно часто — это было бы, как минимум, неразумно. Может быть, таким образом сама Черника бы и обрела свободу от многих тягот жизни среди пока что сторонящихся её состайников. Свободу. Но никак не покой.

Порой казалось даже, что слишком уж крепка её связь с Вороникой для уз защитницы и вечной жертвы, хоть ихотькове усилены они кровным родством. Не только ответственность перед тётушкой Иргой чувствовала Черника, когда очередной раз заступалась за свою непутёвую сестру перед кучкой выскочек с острыми языками и цепкими клыками, вот-вот готовыми сомкнуться на ухе, лапе, хвосте или боку избранного объекта общих насмешек. Не долг защищать двигал ею во время словесных стычек со старшими, ставшими на сторону задир. Не таила на сестру Черника обиды и за раны, алеющие как на шкуре, так и тонкой, но ощутимой паутинкой расползающиеся по душе.

"Раны заживают, но память о боли учит нас искать новые пути в обход старых шрамов. Когда не останется на теле ни единого клочка шерсти, когда всё твоё существо превратится в один сплошной шрам, когда все обходные пути перечёркнуты и бежать будет некуда — тогда настанет свобода." — Снова погрузившись в мысли, Черника не заметила, как лапы сами принесли её к наиболее отдалённой части территории, куда обычно даже патруль ходит нехотя.

Стоя в тени раскидистой ёлки, растопырившей ветви на коротком хвосте твёрдой земли, поджатом над раскисшей топью, волчица почувствовала странный позыв накатившей меланхолии. Болото здесь было не самое большое, не самое опасное, но уж очень коварное. Вот вроде лес как лес, сосны небо подпирают, кусты шепчутся о своём, да ветками всё норовят дотронуться до шкуры и осыпать дождём утренней росы незадачливого путника... Да только настолько резко расступались деревья, обрывая массив пышных зарослей и уступая бледному полотну цветущей ряски, что можно было по неосторожности свалиться в трясину и поминай, как звали. И только почти  шарообразная ель, что ощерилась иглами на самом краю болота, стала спасительным знаком "стоп" для всех отчаянных, кто умудрялся забрести в эту глушь.

Невольно поймала себя Черника на мысли о собственной схожести с этой ёлкой. Корни почти все в болотной жиже, сама особняком стоит от своих, пыжится, будто вот-вот фыркнет или предупреждающе зарычит. Но пусть и бросают презрительные взгляды на круглую ёлку стройные сестры, зато уже не один сумеречный охотник её благодарил мысленно за спасённую шкуру.

Так и Черника. Себя иной раз под удар ей подставить не жалко — ничего, заживёт, — но близкого уберечь.
Бросив последний долгий взгляд на несуразную ёлку-защитницу, собралась было волчица в обратный путь направляться, как вдруг самым краем глаза заметила чёрный хвост, торчащий из кустов, точно был тут сам по себе, без хозяина. Из стороны в сторону кончиком метёт, хлопая ещё зелёные поросли по лиственным щекам.

Приблизившись к нарушителю её уединения, вернее, пока что только у его видимой части, Черника тут же уловила запах, знакомый с щенячества и так похожий на её собственный дух.
— Почти получилось, родная, делаешь успехи. Обычно твое присутствие или отсутствие за тридцать прыжков чуется, но сегодня лишь по воле случайности ты попалась мне на глаза. — Тон Черники по ходу фразы менялся от игривого к серьёзному. — И, как видно, случайность на стороне твоей безопасности.

Хвост тут же втянулся в кусты, послышалось копошение и треск тоненьких веток, а потом прямо посреди листвы материализовалась обиженная черная морда Вороники.
Черника уже открыла пасть, чтобы отчитать сестру за очередную самовольную вылазку, но вид её головы среди веток, да ещё и с таким выражением глаз, заставил нравоучительную тираду уступить место тихому смешку. Потом второму.

Еле сдержав третий смешок, но немного растеряв былую строгость, Черника всё же вернулась к своей привычной роли и беззлобно спросила сестру:
— Почему ты здесь? И... Что-нибудь обнаружила?