Начало игры в локации
16-е число месяца Благословения. Поздний вечер.

  В приглушенном свете, мерцающем танцующими по стенам тенями, в теплом воздухе, пропитанном травами и сухим мхом, плавало и витало  надежное, похожее на домашнее, спокойствие. Холодный воздух с улицы, что зияла черной пастью где-то слева, сторонился и только заглядывал, с робостью и злой хмуростью, как будто завидовал. Там выл промозглый ветер, с небрежной яростью хлеставший по земле колючими снежинками. Бессильно бился в камни, что лежали долгими и долгими годами, недвижимые ни водами, ни ветром, и никак не мог добраться до скрывшегося под ними живого существа.

  Тонкое потрескивание костра, зажатого между скалистых стен логова, и свет его, отбрасывающий длинные дрожащие тени вводили в транс, завораживая. Языки пламени оглаживали близлежащий камень, закоптив его и сделав черным, а древесина пылала рыжиной надутых жаром углей. Свечи на уступах неровных стен робко им подыгрывали, только пытаясь походить на своих более вольных собратьев. Фитили восковых цилиндров тонко пылали тем же цветом, что и их объект обожания. А вокруг свечей, у их подножий и в окружении, покоились кости, черепки да травы, уложенные в небрежные на первый взгляд, но исключительно искусные со стороны творца композиции. Не одна лапа и не один мозг сотворил их, а теперь, увековеченные и слабо освещаемые малым огнем, они походили на небольшие алтари.

  Задумчивый взгляд замер на импровизированном камине, почти немигающий и прищуренный, а неподвижная фигура почему-то не выдавала ничего, кроме стандартной собранности. Под телом лежит богатая шкура, мягкая и пышная, богатая, видная. Когда-то принадлежавшая какой-то крупной животине, а теперь распластанная под мощным волчьим телом. Подобная ей расположилась и рядом, создав место для еще одного, а то и двух волков. Положив передние лапы друг на друга, тем самым скрестив их, Карамора покоился на животе, подобрав задние конечности под себя и держась менее расслабленно, чем делал это обычно, находясь в логове. Похоже, ждал визита или сам готовился вот-вот покидать свой дом, а сейчас собирался с мыслями, дабы наконец шагнуть.

  Молча, задумчиво, смотрел в одну точку, на спешный танец под характерное потрескивание, в то время как в голове его липко и неприятно переворачивались одни мысли, сменяясь более амбициозными и желанными, наполненными уверенностью. Ни тревожности, ни видимых переживаний. Только какая-то слишком взрослая серьезность и медитация в минуты такого редкого спокойствия. Ровно вздымающиеся бока влекли за собой чуть видное движение, которое тут же отражалось на дальней стене логова тенью. Карамора изредка бурчал тихие односложные ответы, не спеша высказывать своих мнений и ограничиваясь простым отказом или согласием. Голос же в его голове удивительно умиротворенно, но с должной долей надоедливости рассказывал ему о неких насущных проблемах. Не вызвал на дебаты, не лелеял никаких чересчур коварных дум, которые обязательно повлекли бы за собой неоднозначную реакцию хозяина. Тут уж либо Птиц был милостив, либо действительно принялся говорить так, как подобало сущности с некоторой степенью нормальности в повадках.

  Сухой мох и ковер из травы, стелящийся по полу, пересекался с участками голого камня. Стройные маленькие елки торчали в сторонах от вытоптанных тропинок, которые бурыми жилками вились в стороны. В общем и целом помещение, сверху накрытое крепкой каменной крышей, напоминало кусок бесснежного зимнего леса, где все уснуло и подсохло, не прикрытое сухим снегом. Эдакий еще более маленький мир, заключенный в чуть более большой, но все еще отгороженный от всего остального. Завидные хоромы, в которых уместиться можно далеко не одному, при чем успешно не пересекаясь с другими при желании. Только то, что достаточно прогреть такое помещение, представлялось делом сложным, ведь свечи и обычно один разожженный костер справлялись только локально. Потому, с приложением должных усилий, в непосредственно жилом помещении был образован еще один выход в свет в потолке, служивший дымоходом и одаривающий теплом совсем уж небольшое пространство.

  Посреди же самого большого, не так далеко от выхода и в условной середине, в потолке виднелась еще одна светлая дыра, сейчас застланная еловыми ветвями, сверху припорошенная снегом, а с потолка обвешанная небольшими, но увесистыми сосульками. Наклонилась она над углублением в полу, в котором небольшим круглым зеркалом блестела вода. Она стремилась конечно замерзать в особенно холодные дни, но чаще, согретая огнем, прозрачным озерцом покоилась практически в самой середине основного помещения. Теперь, когда она перестала баловать своего хозяина водой, лунка использовалась как отличный источник для набора влаги для множества и множества эдаких экспериментальных жидкостей.

Отредактировано Бес (03.12.2025 21:21:00)

Подпись автора

Раз, два — найдём тебя,
Три, четыре — ты в могиле,
«Не воспринимая мир как должное, беру всё в свои железные руки,
Чувство абсолютной свободы ложное, у вас, жиром заплывшие суки.

Спичкой горящая нетерпимость в удовольствия превращается тихий стон,
Когда огнём пылающая справедливость в квадрат возводит попранный вами закон.»
Пять, шесть — будем жечь,
Семь, восемь — за всё спросим.
Тебе кажется.

  Изгибалось пламя, потягиваясь к дымоходу, да обрывалось резко, почти невидимым падением. Расворялись языки в немоготе податься еще выше, да завораживали своим упорством. И ветер где-то над головой выл протяжно, знаменуя холод и пасмурность, наверняка унося поднимающийся над крышей логова дым далеко-далеко, кого-то одаривая едким запахом.

  Шорох заставил все внутри замолчать и прислушаться, одно из черных ушей мимолетно обернулось назад, пытаясь четче уловить источник обеспокоившего звука. За ним последовала голова, но до того лениво и медленно, что легче было дождаться пока объект сам войдет в поле зрения. Попавшая в огонь ветка высекла из углей несколько острых искр, которые с тихим треском прыгнули в стороны и тут же потухли. Прояснившийся взгляд перетек с пламени на выползшую из своего укромного уголка волчицу. Кажется сперва, что Карамора запамятовал о ее присутствии. — Ой, ты тут, – Наигранно-растерянно протягивает волк, расслабленно  прищуриваясь и смотря на нее снизу-вверх, а такое обычно случалось редко. — А я думал, где затаилась, – Добавляет ласково, как будто рассуждающе. В речи проскакивала ироничная шутливость, к которой он прибегал, дабы разбавить свою постоянную бдительность долей спонтанности. В основном он знал, кто является источником любого шороха в своем логове, однако старался не придавать им значения на словах, учтиво отнекиваясь от вопросов «а не мешают ли они тебе». Иногда, признаться, мешали. Но эти «иногда» прошли, растворились уже давно и бесследно, ровно тогда же, когда Карамору покинула более или менее спокойная жизнь. Так что сейчас все шорохи были до того ничтожны, что как будто в игнорировании и пропадали вовсе, делая чужую жизнь бесшумной.

  Кивком головы волк пригласил свою собеседницу прилечь рядом, словно вторая лежанка ждала только ее и принадлежала, конечно же, только ей. Да и она, кажется, даже без приглашения догадалась сама, отлично выучив свои дозволения. Натянув один уголок пасти, тем самым воссоздав на морде свою привычную, непроницаемо-заговорщическую улыбку, он проследил за серой взглядом, заодно вновь возвращаясь к своим мыслям и вспоминая, на чем остановился.

  Некоторая печаль по прошлому, что обвивала его сердце, вновь накатила неспокойной волной, но почему-то, в отличие от вчерашней, топила в себе не так сильно. Не прихватывала с той же яростью и не сжимала горло, она просто…была? Как данность, как память о сделанном и необратимом, почему-то уже не столь терзающая. Карамора вздохнул, думая, как ответить на поступивший вопрос. Он не колебался, но не знал, стоит ли делиться. Его до сих пор корежило и ломало от мысли, что кому-то можно доверить свою думу, а не держать ее в тисках, воющую и стенающую, просящую вырваться на волю. Простое воспитание, вырезанный на подкорке закон, когда никому и никогда нельзя ничего сказать без задней мысли. Защитная реакция, закрытая кладезь неизвестных никому мыслей, поступков и планов.

— Пойдет, я в порядке, – Вместо всего прочего изрекает Бес машинально, переводя взгляд обратно, с волчицы на пламя, будто следуя ее примеру, а не своему стремлению вернуться в прошлую позу. — Собираюсь с мыслями о том, что скоро нужно будет завешивать вход в логово шкурами, – Чуть погодя, вспоминая о том, что помимо отмашни стоило бы дать и продолжение, делится насущным планом, который кажется абсолютно ничтожным на фоне всего остального, что он может сказать. Прочие планы намного, намного глобальнее. — А то задувает уже, вон буран какой, – Коротко кивает в сторону, намекая на бушующий за стенами ветер. — А тебе, не холодно без пламени рядом? Твоя пещера без выхода на поверхность, там огня не разведешь, – Признаться, Карамора никогда не задумывался, чтобы в его логове жил еще кто-то помимо него…долгое время. Нет, конечно, в него попадали другие волки, которые оставались и на ночь, и, может, даже на две – впрочем, о целях и последствиях их визитов мы умолчим, – но он действительно не предполагал, что кому-то выпадет честь обжиться по такому близкому соседству. — А этот…может, и не достает, – Констатирует пока что оспоримый факт, Бес не проверял каждый уголок своего жилища на пригодность для постоянного проживания зимой. — Поэтому, сообщи, если в слишком холодные ночи будет зябко, – Звучало, словно приказ разведчику. Мол, если что – сигналь, а пока все спокойно – так пусть будет как есть. Какая-то завуалированная забота, словно неумелая и неразвитая, но которой пытаются делиться. Эдакое «как получилось», кривое такое, которое придется воспринимать данностью, выискивая действительно теплый посыл.

  Карамора подкладывает передние лапы под собственную грудь, лениво склоняя голову и вместе с этим переводя взгляд на волчицу.
— Чем занималась? – Интересуется он повседневным голосом, но несколько приглушенным тоном, чуть прикрывая глаза. — Опять перебирала что-то, али новое заготавливала? – Добавляет спустя мгновение. Хоть на что-то отвлечься, дабы не тонуть совсем уж. Вроде бы, Благословения месяц, последние травы уже должны были кануть в лету, ан нет, что-то, да все же находилось и находилось.

  Вчера он возвратился в логово поздней ночью, распрощавшись с Эшпаем только вот к утренним часам. После этого, кажется, и вовсе не сомкнул глаз. Невыносимый гул побуждал ворочаться и бродить кругами, упираться лбом в стены и пытаться достучаться мысленно до давящей твари, но не ответить ей вслух. И все это жрало и жрало, способное успокоиться только с помощью побочных средств, к которым хотелось прибегать как можно реже. Потому что на следующий день голова Жнеца Гнева должна быть предельно ясна, а помыслы…ладно, с чистотой помыслов тут у всех были проблемы. Пора бы уже привыкнуть, да с каждым разом появлялось что-то новое. А теперь, когда дело шло к кульминации, никак нельзя было пошатнуться.

  Потому, тоскливо-спокойный, да наигранно «я в порядке», Карамора обращал свой взор и внимание на Пифию, мысли которой были в большей мере понятны, чем собственные. И она благочастиво этим заражала. Волчица, словно прямая линия, ровная березка или стройная осина, которая смирно покачивается на ветру из стороны в сторону и только тянется вверх стрункой, храня в себе предельную упорядоченность и свет. Даже смотреть на нее было как-то…спокойно, и это тоже вводило Карамору в замешательство, которое он никогда не показывал. Еще одна его черта – догадываться обо всем самостоятельно и додумывать, приходя к удовлетворяющему его ответу. Он не рассматривал ее как властительницу топей, при которой болотная вода мешается с кровью, но и не видел ее кем-то, кто может стать простой закуской для такой властительницы. Пифия просто…жива, размерена, от нее не требуется быть кем-то, кто соответствовал бы какому-то образу. И это, кажется, делало из нее островок, к которому Бес невольно, почему-то машинально обращался.

Подпись автора

Раз, два — найдём тебя,
Три, четыре — ты в могиле,
«Не воспринимая мир как должное, беру всё в свои железные руки,
Чувство абсолютной свободы ложное, у вас, жиром заплывшие суки.

Спичкой горящая нетерпимость в удовольствия превращается тихий стон,
Когда огнём пылающая справедливость в квадрат возводит попранный вами закон.»
Пять, шесть — будем жечь,
Семь, восемь — за всё спросим.
Тебе кажется.

  В огромных замках, выглядящих как шикарные хоромы, никогда не бывает тепла и уюта для всех, помимо их владельцев. И лютый холод обычно выражает состояние души тех, кто в нем живет, как призрак. Карамора кратко скосил глаза на волчицу, как бы с ненавязчивым упреком ответив на ее отмашку. То, что он не следил за уровнем тепла в своем логове, не давало повода доверять чужим словам сразу. Бес прилагал максимум усилий для того, чтобы Пифия всегда говорила прямо и правду, какой бы бредовой она не была и каким бы пустяком не казался вопрос. И сейчас, слыша ее легкомысленное «пока что», не мог не зацепиться за него, словно бы напоминая о том, чему ее учил.

  Он до сих пор яростно отбрасывал остатки ее прошлого, которое пеленой заволакивало и душило ее в себе долгие годы. Которое топило в быту и заставляло создать другую, удобную для окужающих и абсолютно услужливую волчицу, ни в чем не нуждающуюся жену и мать, тень и пыль, с которой можно не считаться, потому что она всегда согласится даже с тем, что ей не по нраву. Она просто внушит себе, что так будет лучше, что ее мнение ничтожно и неверно, что она в целом не достойна его иметь и высказывать. Карамора радовался, когда она вставала в оппозицию, начав свою жизнь на болотах, ему нравилось видеть, что серая разрывала плотный кокон из печали и тоски, которые вот-вот и свели бы ее с этого света, не решись она тогда сбежать. Он сам, своими лапами растил ее заново, забрав клятвой старое, и дав возможность получить новое.

  И теперь, такой мелочный вопрос заставил его смутиться, не пропустить отмашку мимо ушей и хмыкнуть, а многозначительно и с весомым намеком посмотреть на Пифию, приподняв бровь. Эдакое немое «а точно ли?». Подозрительное, но не требующее сразу стушеваться и перемениться, осознав оступку, тут же попытавшись ее исправить, а достаточное для постепенного переосмысления. Правда, в плавности этого жеста можно было и усомниться, потому что Бес страдал приступами слишком ярких проявлений, потому его резкость порой походила на радикальность. Только тонко чувствующие и знающие способны отличить напускное от действительного.

  Карамора повел плечами, которые протяжно проныли, напоминая про вчерашний поход. Пару раз он оступался, все же, потому какие-то совсем мелкие мышцы сегодня давали о себе знать. Не повод конечно беспокоиться, но самое элементарное «боги, достало уже» проскакивало. А в напоминании о событиях Пифия еще и решила надавить. Нет, ну что такое, в самом деле? Когда нужно ответить, она хмыкает и скажет, что вообще все хорошо и не о чем переживать, что означало, якобы «переспрашивать смысла не имеет», а когда Бес сделает также, то потребует ответа снова и снова. Вот в этой вот своей мягкой форме, в которой в то же время проглядывалось Сорокопутово воспитание. Она явно все запоминает, но применяет, только когда ей самой это выгодно. О топи милостивые, эти женщины…

  Он прокрутил в голове ее слова назад, прикидывая, где бы еще мог видеть какую-то уцелевшую растительность. Если ее не сдует сегодня ночью, то он мог бы даже дать наводку или самолично сводить туда Пифию, коль это было бы полезно для ее занятий. Сам-то он не так много знал о травах, да и когда тут углубляться в этот вопрос, с такими-то событиями последних времен. Карамора насупился, прищурив глаза и наладив наконец четкий зрительный контакт с волчицей, перестав отнекиваться от этой игры в гляделки. Обычно он сам становился ее инициатором, но и эту черту серая переняла у него с потрясающей наглостью. Такой, знаете, уступчивой и незаметной, а-ля «я позаимствую».

  Но и Бес, знаете ли, не так прост. Он отвел уши назад, во внутреннем колебании между логичным продолжением мало осмысленного диалога «ни о чем» и окунанием в лужу ледяной воды, которая содержала в себе действительность. Ой, ну опять возвращаться к тому, что грызет и без того постоянно? Неужели это лирическое «о птичках», не может просто пофигурировать пару вечеров ради эмоциональной разгрузки? Но теперь, когда с явным нажимом было сказано категоричное «нет», этот самый разговор превратился в слишком поверхностный треп, который служит бессмысленной и тонкой, вот прямо прозрачной оболочкой, под которой лежит и ждет своего часа эдакое шершавое и колючее «все остальное».

  Взгляд голубых глаз вперился в чужую морду, многое храня в себе и специально не утаивая ни единой крупинки. Бес готовился будто к первому в жизни выходу из логова в щенячестве, за этим самым взглядом эдакого гордеца, чувствуя, как внутри колеблется тревога. Язык не хотел поворачиваться. Из него как будто клещами тянули информацию желтые глаза напротив, владелица которых как бы «невзначай» еще и положила голову на лапы, и вовсе смотря исподлобья.
— Я не буду играть по твоим правилам, – Озвучивает суфлер из собственных очей Карамора, кривя пасть в легком подобии какой-то усмешки. И она сама понимает, о чем именно идет речь. — А так…– Добавляет он в задумчивости, выдавая свою нерешительность за простую попытку вспомнить, что бы такого сказать, что описало бы его состояние. Хороший способ скрыть внутренние муки, затмив их собственным артистизмом. Карамора в целом не старался свести вопрос на нет, подумав, что, может, так и должно было произойти? И что все это специально сыграно не Пифией, а судьбой через Пифию. Где было два исхода: оставит мысль – значит, все остнется при черном, а переспросит – быть может, это уже шаг на пути к раскрытию, значит, пора действовать. Словом, сложная система, необъяснимая и придуманная Бесом для удовлетворения его же паранойи. — Я действительно в порядке, – С большим нажимом в голосе повторяет Кара, то ли себя обесценивая, то ли события. Первый вариант, к слову, более близок. — Просто знаешь, задумываюсь кое о чем, – Сказал волк, делая небольшую паузу. Снова подумал о том, что судьба, плутовка, дала пинка в одном направлении, а он косится на другое. Да ну ее…— Ты же помнишь Маву? Алая ученица, с которой я хорошо дружу, – Кто-то, помнится, шутил, что в их отношениях может проскакивать что-то большее, чем так называемое «дружу», но слава всем, слишком далеко оно не заходило. Угадайте, с помощью чьего оскала… Впрочем, знало об этом не так много народу.— Мы с Эшпаем вчера с ней в Холодном Бору встречались, – И сказано это с такой интонацией, словно никакой проблемы и не было, и вообще, погуляли и погуляли, обычные будни…

Подпись автора

Раз, два — найдём тебя,
Три, четыре — ты в могиле,
«Не воспринимая мир как должное, беру всё в свои железные руки,
Чувство абсолютной свободы ложное, у вас, жиром заплывшие суки.

Спичкой горящая нетерпимость в удовольствия превращается тихий стон,
Когда огнём пылающая справедливость в квадрат возводит попранный вами закон.»
Пять, шесть — будем жечь,
Семь, восемь — за всё спросим.
Тебе кажется.

  Карамора мимолетно повел уголками губ в немой усмешке. Таки не мог он в абсолютной радикальности пресекать то, что сам по идее и растил. Скажем, это было легкое – впрочем, для кого как – корректирование курса, чтобы в случае чего она не забыла, с кем имеет дело. Он дернул остроконечными ушами, считывая с ее морды малейшее изменение в настроении, но не углядел там ничего из того, что могло бы его побудить на ответное действие.

  Он все равно донесет все так, как предполагал когда-то. Такие вот привычки, просчитывать все от начала и до конца, рассматривая абсолютно все исходы и учитывая все изменения, которые могли бы повлиять на результат. Карамора, все же, сомневался. Но сомневался скорее не потому что не доверял волчице или считал ее недостойной слышать такие вести, тем более из его пасти, а потому что поразмыслил, а имеют ли в целом эти речи весомый смысл. Словно бы это было важно, но важно сугубо для него самого.

  Наконец решив надломить свой образ собранной глыбы камня, волк плавно заваливается на бок, вытягивая задние лапы на богатой шкуре и едва не касаясь ими Пифии.
— Это Эшпай подстроил, – Изрекает Бес, облегченно вздыхая от перемены позы. Блаженная легкость волной прокатилась по задним конечностям, когда те наконец остались спокойно лежать, не придавленные сверху весом тела. — Мы встретились с ней на границе, да пошли в сторону гор, – Продолжает историю он. — Там как раз было тихо, ни единой живой души помимо нас троих. Обменялись новостями, она сказала, что делает неплохие успехи в учебе, – И тут он слегка задумался, стоит ли напоминать, что волчица проходила свое обучение в Алой учине, шествующей под предводительством Черномора. Нет, однозначно, Бес не переживал, что упоминание мужа для Пифии возымело бы какой-то эффект, который мог бы слишком сильно на нее повлиять, но даже он, зачастую не чуящий границ, предпочитал не слишком часто затрагивать прошлое. Когда-то давным-давно обговаривая эту тему со сравнением прошлого, настоящего и будущего, он, помнится, сам себе дал обещание, что не будет применять его далее. А потом, в целом, и не пришлось. Потому, даже говоря о встречах с Черномором лично и по деловым вопросам, он был достаточно далек и поверхностен, чтобы в случае чего не дать поводов окунаться в воспоминания. — Но знаешь, это все тоже было не совсем просто так, – Бес очерчивает когтем по полу логова небольшой круг, следующими движениями уточняя его границы и оставляя более глубокие бороздки. — Может, Эшпай и вовсе с другой целью и намеками старался организовать эту вылазку, но и я нашел в ней иной смысл и шанс, – Волк коротко фыркнул, усмехаясь собственным мыслям. Он выглядел несколько загадочным в своих подводах к кульминации, и тут сложно было понять, в какой именно момент произойдет долгожданное раскрытие и достижение цели. Карамора пожал плечами, находя забавной ситуацию, где даже будучи в неведении он умудрился построить и воплотить собственный план. — И я еще не со всех сторон посмотрел, верно ли все сделал, – Однако, черный неумолимо продолжает, теперь уже рассуждая вслух. Он конечно не жалел о содеянном, но эта крупица, отдающая горечью на корне языка, то и дело давала о себе знать вновь и вновь. — Но и, как ты верно сказала, впереди ждут непростые времена. Поэтому мной было решено действовать сейчас, потому что…– Неожиданно затих, будто смутившись и вонзив коготь в твердую поверхность сильнее. — Подумалось вдруг, что другого шанса может и не быть, – И если первая часть фразы звучала с какой-то отдаленной грустью и тоской, будто волк смел жалеть сам себя, то вторая получилась с ироничным смешком. Слово ему забавно слышать это от самого себя. Что ему, Караморе, не досталось бы другого шанса. Что за вздор. — Словом, я ей признался, кто я такой, – Роняет Бес далее, поднимая взгляд со своего произведения на морду Гневной Красы. Лишь взгляд, а голова осталась на месте, слегка опущенной. Эдакая проверка реакции на грандиозную выходку, котопая уже совершена и необратима, но только сейчас озвучена, исподлобья, чтобы ничегошеньки не упустить. Тем более, ему показалось, что волчица таки ранее отступилась от своей затеи вытащить из него информацию и смиренно поддержала предложенную им, кажущуюся незначительной, тему, а теперь было бы интересно посмотреть на последствия ложного отвода.

Подпись автора

Раз, два — найдём тебя,
Три, четыре — ты в могиле,
«Не воспринимая мир как должное, беру всё в свои железные руки,
Чувство абсолютной свободы ложное, у вас, жиром заплывшие суки.

Спичкой горящая нетерпимость в удовольствия превращается тихий стон,
Когда огнём пылающая справедливость в квадрат возводит попранный вами закон.»
Пять, шесть — будем жечь,
Семь, восемь — за всё спросим.
Тебе кажется.

  Считывая выражение морды волчицы, Карамора дивился порой ее расслабленности. Она словно бы постоянно где-то между мирами, не бывает чем-то из разряда “слишком”. Не случается у нее слишком яркого гнева, не случается слишком шумного или истеричного смеха. Только что-то размеренное и плавное, поглощающее и обволакивающее, обнимающее непривычной…как ее…заботой. Но право, было одно “слишком”. Слишком резко это все контрастировало со всем существом Караморы.

  И вот, наблюдая, как его собственные слова повлияли на серую, Бес не мог, да и не хотел всецело, сдержать тонкой улыбки, непроизвольно прикрыв глаза. Как будто невербально, вперед слов, убеждая ее в благоприятности всех последствий. Хотя, если так подумать, то улыбка эта могла знаменовать и больной, слишком ранящий для слез или чего-то подобного, исход. Слишком ироничный для скорби или воя, такой, словно ожидаемый и загаданный давным-давно, а теперь воплотившийся. На который только пожимая плечами отвечаешь “я же говорил”.

  Карамора ведет ухом на следующий вопрос, вспоминая вспышку, что едва не угодила прямо в него.
— Если магический снаряд едва ли не мне в бочину можно считать ужасом – то да, – Со смехом изрекает Мора, качая головой. Воздух вокруг со смехом волчицы будто бы стал легче и уже не так сильно давил. Черный слегка расслабился, подумав было, что Пифия и вовсе не может быть “не на его стороне”. Она имела на это право, пожалуй, но раз не пользовалась, то либо не хотела, либо действительно не имела оснований для этого. Неужто, кто-то может быть “за” него, а не сыпать осуждением. — Но для нее, как для Алой ученицы и яркой натуры, это подобающая реакция на столь грандиозные вещи, – Добавил волк.

  Только вот следующие слова и вопрос Пифии резанули чем-то неприятно острым, горчащим по грудине. Бес отвернул уши в стороны, не давая тем уйти совсем назад, да мимолетно вспомнил, зачем именно все это делалось. — Пожалуй…– Отвечает было Кара, словно на ходу начиная сомневаться, но скорее скрывая это за чувством доброй ностальгии. Мава появилась в его жизни так давно, что едва ли можно было вспомнить о положении тогдашних дел. Пожалуй, в те времена еще все и у всех было хотя бы скрипуче хорошо. Знакомство их, правда, он не забудет никогда.

  Но то, что происходило сейчас, резко контрастировало с тем, что было раньше. — Мы знакомы очень давно, ты помнишь, и я могу назвать ее не просто знакомой, а даже подругой, – Последнее слово как будто звучало как-то фальшиво. Не по-настоящему и плешиво, прозрачно, для прикрытия. И если во многих историях о глубоких чувствах этим словом прикрывали нечто, что зовется “настоящей любовью”, то для Караморы это было прикрытие неясности и смуты, что наползало на него в последние месяцы или даже годы. Кого же он мог действительно назвать другом, а не…пешкой? Он потерял это проклятое умение чувствовать что-то помимо подвоха и искать нечто, что не имело бы в себе выгоды или пользы. Теперь, когда его жизнь зависела от плана, друзей у него не осталось. — Потому, хотя бы когда-то, но я должен был поведать ей об этом. Просто потому что я чувствовал, что чем дольше она не знает – тем дальше становится, – А это могло повредить плану – забыл сказать, в груди появилась скалящаяся в улыбке рожа. Карамора мысленно морщится, но как будто…не протестует тому, о чем думает. Словно все правильно, а чувства – действительно не нужная вещь. — А я бы не хотел терять столь долгие связи, тем более с ней, – Потому что она была бы полезна – снова осталось осадком, который песком оцарапал горло и напомнил о себе першением. — И я не сказать, чтобы сильно сомневался в ее решении по этому поводу, – Теперь уже с простой улыбкой, почти не натянутой, даже без задней мысли проурчал Бес. — Но пока, пусть обдумает, а мне остается только ожидать вердикта, – Театрально посмаковал последние слова и чуть слышно меланхолично хихикнул, словно оттаивая от прошлой каменной серьезности. Пламя в костре колыхнулось, вслед за хозяином поделившись чуть большим теплом. Возрадуйтесь, смертные… Но внутри, как будто вымученное, колыхалось что-то между детским нутром и ожесточенным существом, которое не отпускало веревки в сторону позабытого детства. Беззаботность кончилась, а значит, в нем уже нет смысла… Оставалось только холодно и равнодушно смотреть на собственные попытки строить то, чего никогда не было, в итоге все равно будучи ожидаемо отброшенным в реальность, где шаг стоил чужой головы, а танец на костях обретал лишь новый, сопровождаемый хохотанием, круг.

Подпись автора

Раз, два — найдём тебя,
Три, четыре — ты в могиле,
«Не воспринимая мир как должное, беру всё в свои железные руки,
Чувство абсолютной свободы ложное, у вас, жиром заплывшие суки.

Спичкой горящая нетерпимость в удовольствия превращается тихий стон,
Когда огнём пылающая справедливость в квадрат возводит попранный вами закон.»
Пять, шесть — будем жечь,
Семь, восемь — за всё спросим.
Тебе кажется.

  В последнее время, даже не задумываясь, Карамора в полной мере отдавался своему плану. Это навязчивое, крепко въевшееся в подкорку сознания слово напоминало о своем существовании как сорока, чей тараторящий глас был неподвластен даже ей самой и вырывался из клюва в любой момент. Тут и там, в эту и в ту секунду, до того часто, что волк уже начинал предугадывать, в какой миг оно всплывет вновь. И предугадывал, потому что даже не противился. Его жизнь стала системой, такой, какой он ее строил. Неизвестное даже самым ученым волкам, то, что можно было назвать явлением хаоса, абсолютной неопределенности и непредсказуемости, но удивительно понятное только автору. Совсем не такое, как явственно открытое и лежащее на поверхности, сравнимое с господством Черноустов над прочими волками, Яробожьим братством или Сумеречным независимым менталитетом, а какое-то глубинное и неправильное. Карамора видел вокруг себя все таким, каким можно включить в задумку. Даже самая бытовая мелочь, вызывая ухмылку, отлично вписывалась в малоизвестную и, не будем скромничать, коварную, задумку.

  И он ничего не делал просто так, словно бы забываясь. В нем все: от мыслей до рефлексов, направлялось только на контроль и отлаживание системы, заполнение в ней недостатков и безжалостное ломание, если они все же находились. Волк мог раз за разом, с нахождением нового и нового слабого места направлять туда удар, дробя подмосток и затем выстраивая его заново, чтобы он устраивал. И даже его признание, задумался он, произошло в итоге не просто так. И Мава была не первой жертвой эксперимента. Разве что, из ряда более близких… Но вот кто-то из множества и множества его знакомых среди одиночек, для которых Бес был именно Бесом и, возможно, выполнял какие-то небольшие поручения, тоже в недавнем времени оказались посвящены в суть своего таинственного гостя. И реакции каждого из них были, конечно же, отложены в памяти. По результатам небольшой проверки, скажем так: пропаганда разнообразия нравов и резонансности среди владеющих Словом проходила весьма успешно. Только вот о том, что при отрицательной реакции и выражении угрозы им грозила в разной степени величины…терапия, он молчал. Да и, она в итоге ни разу не понадобилась, потому что Карамора не болтал о себе лишнего тем, кто мог его не понять. По крайней мере с большим процентом вероятности.

  Но мириться приходилось только с одной мыслью: что если они, все появляющиеся и исчезающие, никогда не трогающие сердца взглядом или одним своим существованием, оказывались чем-то простым и никогда не заставляющим задумываться, то были и те, кто шли наперекор даже не зная об этом. Появившиеся раньше проклятого плана, устроившие себе в чужой душе отдельные логова… Кем они все были? Ошибками? Да, они были ошибками, став таковыми не по своей, возможно, вине. Такими, от которых не возьмешь и не избавишься просто так, как от прорех. Не они сами, а факт их неординарности, как кости в горле, вызывал дрожание диафрагмы и тошнотворную песчаную смесь, что першила каждый раз, когда о нее спотыкаешься. До сморщенной в оскале морды, до неразборчивого, безысходного воя. До разбитой о камни головы и переломанных с хрустом костей, разрезающих плоть и высовывающих зубастые края наружу. Но со временем, когда снова и снова вопрос оставался отброшен прочь – их роль и сама суть сливались, создавая живые мишени, по которым удивительно, но появлялось больше и больше желания попасть.

  Карамора швырнул прочь мимолетное, до рефлексов и самопроизвольное желание отреагировать на собственные мысли. От них еще никто не умер, а тварь, что клубится внутри, не сможет пересилить его так просто и побудить стену-защитницу обрушиться во внезапном обвале, забрав жизни тех, кого поклялась защищать. Карамора уложит всех вокруг в могилу, но как бы не терзали его те, кто останется за спиной, не поднимет на них клыка или заклятья. Только если они… – челюсти скрипнули было клыками, вдавленными друг в друга, провожая мысль к логическому завершению, – не помешают плану. Пасть щетинится, только мысленно, следом за взглядом на вывод. Нет, все не будет так однозначно.

  Внешняя ухмылка остается насмешливо прочна, держа каменную, непробиваемую личину. Карамора размышляюще качает головой, мимолетно поднимая взгляд к потолку и будто пытаясь прочесть на нем ответ. Было бы над ними безоблачное ночное небо – был бы смысл шутить, что прочтет знамение по звездам, словно так хорошо смыслит в этих белых блохах.
— Да, – Соглашается он без запинки, с такой легкостью, словно его обсуждаемое действие и вовсе было пустяком, а исход – еще большей мелочью. Но справедливости ради, он не видел смысла в сожалеющем растяге или волнительном наклонении, ведь мог бы повлиять на судьбу вчера, а не сейчас. Но в то же время, нотка горечи, оттеняющая общую небрежность, зыркнула из интонации для вхожести в контекст. — Потому я не требовал от нее однозначного решения сразу, – Добавляет спустя секунду. — А встреча… – И задумался, возвращая взгляд к Пифии, слегка прищуриваясь. — Не назначал, – Честно признался, но как будто не с сожалением, а наоборот, с полным уверенным спокойствием. И нет необходимости нависать и требовать ответ, как горе-романтик сложив лапы в мольбе и поклоне просить ответа для помилования его души. Это не требуется, словно Бес знает исход заранее. Жутким третьим глазом смотря в будущее. — Не буду пустословом за зря, – Протягивает он, перед этим цыкая. Раз уж с первых нот отвлечься от насущного и бытового не получилось, то и новых попыток предпринимать волк не собирался. Карамора возвысил голову над массивными плечами, вновь принимая позу более гордую, нежели расслабленную и какую-то “живую”. — Остается рядок важных дел, за исполнением которых рискует затеряться эта…встреча для сводки новостей, – Черный ведет ушами в сторону в шутливом обобщении этих самых дел. И как бы важно для него не было узнать окончательное решение, выше него все равно стояли две вещи: план и заказы. Заказы и план. Кажется на первый взгляд, вещи не совсем связанные друг с другом, но на самом деле имеющие между собой куда более и более тесные взаимоотношения. И Пифия знает, что Карамора так или иначе ставит выше себя то, что должно повлиять на жизнь их всех. Но только вторая часть этой мысли такова, что Мава – элемент, важный и яркий, сильно влияющий, но ответ ее вторичной реакции – уже второстепенен. — Да и, если понадобится, я смогу вытянуть ее с Северных земель почти в любое время. Даже если буду там пробегом, – Ленно, будто занятой торговец записывает в список все места, которые должен посетить. Цена визита высока, да и цель желанна – это слышалось, но все остальное, что предстояло пройти перед этой целью – имело стоимость равную. — Ближайшее, естественно, – Отмахивается, предупреждая возможное недопонимание. Не подумает же волчица, что после высказанного рассуждения черный пойдет наперекор сам себе и выкажет столь равнодушное отношение своим нежеланием устроить встречу. — Но, как бы там ни было, с каждой реакцией, Мавы, или кого-то другого, я собираю общую картинку все четче и четче, – На мору легло коварство. И улыбка, ранее лукавая, приобрела остроту углов пасти. — Не используя никого как…материал, но в то же время и приобретая новые детали. И понимаю, что шаг за шагом я становлюсь ближе к тому, чего хочу добиться.

Подпись автора

Раз, два — найдём тебя,
Три, четыре — ты в могиле,
«Не воспринимая мир как должное, беру всё в свои железные руки,
Чувство абсолютной свободы ложное, у вас, жиром заплывшие суки.

Спичкой горящая нетерпимость в удовольствия превращается тихий стон,
Когда огнём пылающая справедливость в квадрат возводит попранный вами закон.»
Пять, шесть — будем жечь,
Семь, восемь — за всё спросим.
Тебе кажется.