Острая боль, сильная и резкая, словно в голову вкручивали чей-то острый клык, была невыносима. Она пульсировала где-то в районе затылка, расползалась по черепной коробке, дёргалась в такт биению сердца и становилась тем сильнее, чем отчетливее формировалась мысль о её существовании. Пробуждающийся от блаженной тьмы неведия разум с трудом ворочал образами прошлого, то пытаясь вернуться обратно в небытие, то вырываясь обратно этой безжалостной пыткой тела, в которое был заключен. Отчаянно хотелось закричать или хотя бы дернуть лапой, чтобы нащупать источник боли, но попытка пошевелиться оказалась провальной - конечности были одеревеневшими и бессильными, и даже всех усилий и желания не хватило на то, чтобы сдвинуть их хотя бы на половину пальца. Можно было лишь дальше жмурить глаза и едва поводить ушами, покуда мозг лихорадочно взбивал кисель мыслей в осмысленные предложения и вспоминал, а кем же он был и в чём причина его нынешних мучений.
Спать хотелось до безумия. Едва не поддавшись этому порыву, Гречек неудачно дернул головой и вновь был вынужден терпеть боль, что теперь обручем охватывала голову, проникая куда-то к глазам и вызывая в них резь и жжение. Но не только она была причиной этих ощущений. Чем дальше, тем больше волк понимал, что что-то настойчиво пыталось его пробудить. И осознав это, он понял также, что нужно было хотя бы попытаться понять - что происходит?
А для этого - осмотреться. Едва продрав глаза, щурясь от яркого солнечного света, Гречек инстинктивно начал отчаянно зевать. Вот только лучше бы он этого не делал...
Иссушенное горло отозвалось скребущими волнами жара и боли, отчего волк, не в силах ни вдохнуть сильнее, ни сделать выдох, замер каменным изваянием, выпучив глаза и задыхаясь, пока остатки инстинкта самосохранения не заставили его что было сил броситься к снегу, благо того вокруг было достаточно. Жадно глотая, подволакивая к морде лапами побольше леденящих комьев, он глотал снег и не мог напиться, хотя холод уже сковал и нёбо, и горло, и захватывал начавший протестовать желудок. Казалось, окажись рядом с ним сейчас целое озеро - и то осушил бы до последней капли.
Но когда от холода заныли заледеневшие зубы, волк всё же опал на землю, судорожно втягивая в себя морозный воздух и слушая громкий гул от бьющегося сердца словно прямо в ушах.
Постепенно успокаиваясь, он нашёл в себе силы перевести взгляд, застывший было в одной точке, чтобы осмотреться. И открывшаяся картина никак не могла дать подсказку уставшему от этой неравной борьбы с обстоятельствами разуму. Где же он? Почему рядом только сухая трава? И почему он слышит...что это? Храп?
Повернуться в сторону источника звука стоило еще нескольких титанических усилий. Тем более, что теперь, когда солнце внось стало бить ему прямо в глаза, а вокруг появились звуки, головная боль снова дала о себе знать. Пытаясь лапой достать до головы, чтобы потереть макушку и, возможно, хоть так унять своё состояние, волк с удивлением обнаружил свою шерсть в совершенно неподобающем виде: грязная, всклокоченная, с частичками налипшей грязи и... чем это пахнет таким липим? Смола? Мёд?!
Казалось, удивлениям этого утра не будет пределов, когда новый громкий всхрап привлёк его внимание, открывая лежащих в непосредственной близости волков. Гречек потрясенно уставился на таких же грязных неухоженных самцов, что сейчас самозабвенно спали в странных неестественных позах. Ему даже показалось, что как минимум у одного должна была отказать спина или хотя бы шея, так сильно он был перекручен.
Сделав еще один вдох и проморгавшись, волк пытался вспомнить хоть что-нибудь, что могло навести его на причину их сна в столь неподходящем месте, однако в голове было глухо как в пустом пне. И более того - та отстраненность, что была с ним с самого момента пробуждения, будто бы держала попытки достучаться до правды под своей суровой лапой, дабы поберечь душу своего хозяина от избыточных потрясений. Тем более, что ему было и так, чем заняться.
Поводив из стороны в сторону головой, Гречек попытался сбросить с себя оцепенение или хотя бы ту одеревенелость, что прошила его тело и заставила задубеть мыщцы. Но уходила она с такой неохотой, что несколько раз волк порывался просто бросить всё и остаться лежать, как когда неверная лапа подогнулась под ним и бросила мордой в сугроб. Зато - можно было наесться еще немножечко снега, хотя каждая новая его охапка вызывала крайне неприятные ощущения в нутре.
Храп, что ездил руладами по его ушам, на время утих, сменившись сладким посапыванием. Всё еще чувствуя полнейшую дезориентацию во времени и пространстве, волк всё же смог подойти к волкам, что соверешнно определенно под слоем грязи и неприятных запахов пахли его состайниками. И лишь на близком расстоянии, нависнув над серыми братцами, он узнал своих спутников, а с ними - мелькнуло в голове и воспоминание о какой-то деревянной плошечке с дивного цвета жидкостью внутри, парящей на крепком морозе.
- А ну-ка вставайте! - пнул он сначала одного, потом второго, наблюдая как Буревой и Ливень начинают проходить уже пройденным им самим путем возвращения в сознание.

Слова соратников градом сыпались на и без того гудящую голову, и каждое новое предположение делало их ситуацию только хуже. Когда Буревой, приняв в сугробе позу павшего фазана, с надеждой предположил, что они и есть тот самый стайный патруль, Гречек лишь обреченно прикрыл глаза.
- Патруль? - глухо переспросил он, чувствуя, как внутри всё сжимается от нехорошего предчувствия. - Буревой, если яробожий патруль выглядит так, будто его долго жевал и выплюнул медведь-шатун, то у нас определенно проблемы. Ливень прав - нас привяжут к позорному столбу у самого Княжеского камня!
Однако даже перспектива разозленного Радагоста, о котором упомянул Ливень, показалась Гречеку детской сказкой по сравнению с тем, что тот высказал дальше. Предположение ведуна о прошедшей свадьбе словно тяжёлой веткой огрело волка по голове.
Если до этого с каждым словом былая надежда Гречека на то, что они легко отделаются, испарялась, то последние слова о прошедшем празднике привели волка в истинный ужас.
Как он мог совершенно не помнить собственную свадьбу?!
Гречек со стоном припал к земле, зажмурил глаза и прикрыл уши лапами, чтобы в полнейшей темноте собственного сознания разыскать какие-то зацепки.
- Свадьба... - простонал он, впиваясь когтями в сухую землю под снегом. - Если она была... если она прошла без моего участия в сознании... она меня не просто убьет. Она меня свяжет и отправит жить в том самом болоте, из которого ты достал ингредиенты для своей бурды, Ливень!
Он лихорадочно перебирал вяло ворочающиеся мысли, пытаясь продраться сквозь туман в голове. Свадьба - это шум, это вся стая, это его сестры... Но этого не могло быть, в памяти всплывало другое!
- Погоди... - Гречек чуть приподнял голову, один глаз его приоткрылся, подозрительно уставившись на Ливня. - Какая свадьба? Я же пришел к тебе в логово. Один. И пахло так еще интересно... грибами? Мы сидели вдвоем, и ты клялся, что этот состав поможет мне... расслабиться?
В памяти, словно отражение в мутной воде, начал проступать образ: деревянная плошка, пар, поднимающийся от зеленоватой жижи, и Ливень с заговорщицким видом. Буревого тогда рядом не было. Значит, воин присоединился к ним позже?
- Мы были одни, Ливень. Ты, я и та злосчастная чаша, - голос Гречека стал чуть тверже, хотя дрожь в лапах никуда не делась. - Значит, это было не на свадьбе. Но если ты прав и прошло несколько дней...
Гречек резко подскочил к волку, игнорируя вспышку боли в затылке.
- Вспоминай! Где мы подобрали Буревого и куда пошли дальше?!
И стоило ему задать этот вопрос, как глаза словно на мгновение ослепли - столь сильную боль вызвал возникший из прошлого образ: они уже не в логове, а бегут по лесу, зарываясь в снег по грудь, а местами и по уши. Гречек что-то кричит приятелю, бегущему позади, у того в ответ звенит склянками сумка. А спустя миг - их уже трое. И снова этот запах, напоминающий грибы... Еще вспышка и почему-то рядом с Гречеком снова один лишь Ливень, увлеченно показывающий куда-то наверх. Сам Гречек упирается лапами в ствол широко дерева, а там, наверху...
Гречек медленно перевёл взгляд на воина рядом с собой.
- Буревой, я конечно не особо уверен... но насколько хорошо ты лазаешь по деревьям? Кажется, я вспомнил тебя на ветке осины...