Утро выползало из-за еловых верхушек медленно, словно само не хотело расставаться с теплом ночной темноты. Серебряный месяц только вступил в свои права, и зима ещё не огрызалась по-настоящему — снег лежал тонким, невесомым слоем, скорее укрывая землю, чем сковывая её. Мелкие снежинки плыли в воздухе без ветра, лениво, почти сонно, и оседали на густой шерсти Тиланды, путаясь в медовых прядях. Она не отряхивалась. Ей нравилось это чувство. Ощущение того, как мир набрасывает на неё вторую, белую шкуру, под которой хромота становится чуть менее заметной.

Рядом с её плечом, чуть покачиваясь в такт неровной поступи, плыл небольшой лиственный кулёк. Тонкая, почти призрачная магическая сила, с помощью которой она его удерживала, давалась ей несложно — Тила сплела этот маленький "мешочек" ещё затемно, сидя у своего логова и глядя на тускнеющие звёзды, и теперь лишь время от времени подновляла левитационные чары едва слышным шёпотом. Заклинание не требовало больших энергозатрат, только терпения и ровного дыхания, а этого у неё было в достатке. Можно было нести и в зубах, но Тиланда любила эту маленькую демонстрацию мастерства — не перед другими, а перед самой собой: «Я могу. Я не беспомощна». В кулёк она собрала не только мазь, но и травы: корень окопника, пригодный для ушибов и растяжений, немного сушёной таволги от воспаления, да ещё пучок зверобоя — просто так, для внутреннего тепла, которым Гефест, она знала, редко себя баловал. Она говорила себе, что это чисто практический визит. Целительский долг. Бывшая ученица заботится о бывшем наставнике, который имел неосторожность проиграть в честном бою и наверняка заработал себе пару синяков, в которых ни за что не признается.

Она почти убедила себя в этом. Почти.

Правда была сложнее, и Тиланда знала это, но не хотела разворачивать ту внутри себя чересчур подробно. Она слишком много думала о Гефесте в последние два дня — больше, чем позволяли приличия, больше, чем позволяла она сама. Тот злополучный поединок... Она ведь тоже там была. Стояла в общем строю учеников Зелёной учины, стараясь дышать ровно и не поджимать бессознательно больную лапу — на холоде та всегда давала о себе знать чуть сильнее обычного, и Тила давно приучила себя не подавать виду, но полностью игнорировать это тупое напоминание всё равно не получалось. Им объясняли что-то про важность ближнего боя для ведунов, про то, что каждый, даже самый мирный целитель, должен уметь постоять за себя, если враг подойдёт вплотную и магия окажется бесполезной. Тиланда слушала вполуха. Она и так знала, что боец из неё никудышный. Знала с того самого дня, как впервые попыталась догнать брата для детской оплеухи и упала, пропахав носом мох. Но она всё равно вышла в круг, когда назвали её имя, и даже попыталась сделать крадущийся шаг, которому когда-то завидовала у Синих. Её уложили на лопатки быстро — кажется, даже быстрее, чем она успела осознать, что бой начался, не дав толком и применить те несколько защитных заклинаний, которые разучивала накануне. Противник просто обошёл её с правого бока, куда она всегда чуть запаздывала развернуться, подбил здоровую переднюю лапу, Спина тогда вжалась в мёрзлую землю, дыхание сбилось, и она услышала чей-то смешок, кажется, беззлобный, но от того не менее обидный.

Но собственное поражение задело её куда меньше, чем она ожидала. Потому мысли упорно занимал прошедший спарринг Гефеста.

Она видела, как он двигался — собранно, мощно, с той самой холодной грацией, которую она привыкла уважать и бояться в равной мере. Видела, как Орлик нападал, неслышно для неё что-то говорил, но уступал, — и как потом, одним резким движением, переломил ход схватки. Гефест упал. Упал тяжело, некрасиво, и земля под ним глухо охнула. Тиланда помнила, как что-то сжалось у неё в животе — не страх, не злость, а что-то третье, чему она ещё не придумала названия. Ей хотелось отвернуться, чтобы не видеть его выражения в тот миг, но она заставила себя смотреть. Потому что он бы не отвёл глаз. Он никогда не отводил. Тиланда никогда не видела, чтобы её наставник — бывший наставник, поправила она себя мысленно, но поправка эта ничего не меняла в глубине души — проигрывал. Он всегда был для неё скалой. Неколебимой, суровой, временами до скрежета зубовного невыносимой, но скалой — той самой, о которую можно опереться, даже если он сам об этом не просил и не позволял. И видеть подобную ситуацию оказалось... почти сюрреалистично. Хотя, если так подумать, в этом ничего такого и не было: его ведь поставили в пару с опытным бойцом! Но почему-то у Тилы в груди задребезжала тоненькая ниточка, о которой она и не подозревала всё это время. Она слишком хорошо его знала, чтобы не заметить, как дрогнула челюсть, сжимаясь, как ушёл в себя его взгляд.

Несмотря на все шансы, несмотря на то, что она заметила, как он на секунду задержался после занятий, будто гадая, ожидать ли кого... Несмотря на все возможности, Тила так и не подошла к нему. Ни в то утро, когда ученики расходились, кто куда, обсуждая бой с возбуждённым лаем. Ни на следующий день, когда ходила проветриться, ловя обрывки разговоров — о нём говорили, как всегда говорили: кто с уважением, кто с плохо скрытым злорадством. Она всё придумывала, что сказать, перебирала слова, но каждое казалось либо слишком навязчивым, либо слишком холодным. «Вы хорошо сражались.» Нет, глупость, он проиграл. «Я принесла мазь от ушибов.» Как будто он сам не Зелёный Волхв и не знает, как лечить синяки. «Мне было больно смотреть.» А вот это — правда. Но правда, которую она не решилась бы произнести вслух: даже если он её воспитывал, даже если стал значимым, как она могла вообще помыслить о подобной фамильярности? Бред. К тому же она прекрасно понимала, что её бывший Мастер вряд ли пребывает в хорошем расположении духа... Вдруг он её просто выгонит? Или разговор не склеится? Так и проходила весь день с этой непроизнесённой фразой за щекой. Горькая ягода, которую не проглотить и не выплюнуть.

А сегодня, рано-рано утром, когда ещё солнце и не думало пробуждать Чернолесье, она проснулась с решением. Собрала травы. Приготовила мазь. Сотворила заклинание. И пошла, всё ещё не зная, что именно скажет, но уже не позволяя себе отступать. Сонливость пока не сковывала, хотя можно сказать, что Тила почти не спала. Да и как тут заснёшь-то, с таким хороводом в голове? Но аукнется ли ей это на сегодняшних занятиях или нет — всё равно. Она бы не смогла заснуть и при всём желании, даже если бы прямо сейчас плюхнулась на лежанку да глаза закрыла. Тело — а задняя левая лапа изрядно ныла на перемену погоды — не то. Мысли не те. Всё не то.

Тропа к логову Зелёного Волхва была ей знакома до последнего корня. Она уводила от Поляны Совета в сторону Лихого озера, но не доходила до самой воды — ныряла в тень исполинских сосен, чьи ветви смыкались над головой, как своды пещеры. Снега здесь было чуть больше, он лежал нетронутым, и Тиланда ловила себя на том, что старается ступать как можно ровнее, дабы не оставлять слишком заметных неровных следов в этой белизне. Глупая привычка — она знала, что никто не смотрит.

— ...доброго утра, Тиланда!

Голос вырвал её из размышлений так резко, что она вздрогнула, едва не уронив кулёк — чары дрогнули вместе с её концентрацией, и свёрток опасно качнулся. Кажется, случайно — уже который раз, и будет ещё говорить, что выросла и совсем не бывает рассеянной? ага, как же! — прошла мимо кого-то и не поздоровалась. Обернулась. Волк — похоже, из стражей, она не сразу узнала его, пришлось на мгновение задержать взгляд на очертаниях морды, принюхаться — стоял в нескольких шагах позади и вежливо склонил голову. Тиланда моргнула, прогоняя остатки уж больно бурных размышлений, и торопливо кивнула в ответ:

— Доброго.

Неловкость залила уши. Прозвучало ровно, даже суховато — как всегда, когда она говорила с теми, кого не знала близко. Состайник уже шёл дальше, а она ещё пару мгновений стояла, хмурясь своей оплошности. «Слишком глубоко в мысли погружаешься, надо чаще смотреть по сторонам, а то что другие скажут, что про тебя подумают?» — вспомнились мамины слова. Тиланда тряхнула головой, отгоняя и растерянность, и смутное раздражение на саму себя, и двинулась дальше. «Соберись. Ты идёшь к Волхву, а не на прогулку!»

На территории логова Гефеста она оказалась раньше, чем окончательно приготовилась.

Знакомый вход, оплетённый толстыми еловыми корнями, полускрыт тенью. Огненный очаг внутри, должно быть, ещё горел — Тиланда уловила слабый аромат дыма, смешанный с хвоей и чем-то ещё, почти неуловимым... И тут увидела её.

Пеночка выходила из логова.

Тиланда замерла, и кулёк с травами чуть качнулся в воздухе, задев плечо. Хорунжая двигалась легко, уверенно, её серо-бурая шерсть мелькнула в рассветных лучах и скрылась за деревьями. Кажется, Пенка не заметила нежданной свидетельницы: та стояла в нескольких метрах за поворотом и не попала в поле зрения воительницы. Тиланда провела её удивлённым взглядом... И вдруг почувствовала, как внутри что-то медленно, неуклюже переворачивается. Пеночка? Здесь? Так рано?

Мысль о том, что Хорунжая могла зайти к Волхву по делам стаи, промелькнула и исчезла, не успев оформиться. Нет. Для обычных дел не ходят через ночь — а то явно случилось ночью, если не раньше, раз запах следов успел потерять чёткость — и не выходят на рассвете с таким... видом. Тиланда не могла точно сказать, что именно она увидела в той мелькнувшей фигуре, но интуиция, та самая, что помогала ей чувствовать болезни и травы, сейчас нашёптывала совсем о другом. Значит, дело было не таким уж и обычным? Но каким? Почему бы не зайти днём, или хотя бы когда солнце поднимется повыше?

Тила перевела взгляд на вход в логово. Теории — неуклюжие, обрывочные, одна нелепее другой — заметались в голове. «Может, она приходила его лечить?» Чушь, она Хорунжая, а не целительница. «Может, они обсуждали учения?» Всю ночь? «Может, она...» Додумать Тиланда не решилась. Она вообще мало что знала о личной жизни Гефеста — тема эта всегда казалась запретной, неловкой, словно заглядывать в чужую спальную подстилку. Но Пеночка... её она знала. Порой громкая, умеющая смеяться и умеющая бить. И теперь эта яркая волчица выходила из логова одного из самых закрытых волков в стае.

И след ещё этот пах как-то... по-другому. Не так, как на тренировке. В этом запахе таилось что-то глубоко личное, смешанное с запахом Гефестова логова.

Тиланда встряхнулась — на этот раз всем телом, так, что снежинки брызнули с шерсти — и решительно направилась ко входу. Думать больше нельзя, иначе она так и простоит здесь до полудня, придумывая всё новые и новые объяснения, от которых только сильнее путаются мысли. У самого порога она остановилась, глубоко вдохнула смолистый воздух и шагнула внутрь.

В логове оказалось теплее, чем снаружи, и этот контраст на мгновение сбил дыхание. Огненный очаг действительно горел, бросая на стены пляшущие тени. Тиланда деликатно опустила кулёк на пол у входа, освобождая себя от необходимости удерживать заклинание, и подняла глаза.

— Доброе утро, — её голос прозвучал ровно. Почти что. — Я принесла мазь и травы. На случай, если ваши запасы вдруг оскудели после... учений.

Она сделала крошечную паузу перед последним словом, но тут же продолжила, не давая себе времени на неловкость:

— Я не отвлекаю? Вы выглядите... — на миг замялась, подбирая слово и зачем-то проводя взглядом по его морде, по лапам, по тому, как он держал спину, — ...иначе, чем я ожидала. После позавчерашнего.

Отредактировано Тиланда (25.04.2026 15:25:11)

— Слишком хорошо или слишком плохо?

Тиланда не сразу поняла, что он переспрашивает о её собственных словах, и ненадолго замерла, чуть склонив голову набок. Потом до неё дошло, и она фыркнула — тихо, почти беззвучно, просто короткий выдох через нос, который у неё с недавних пор заменял смех.

— Ни то, ни другое, — чуть поколебавшись, она позволила себе крошечную, едва заметную улыбку, ту самую, которую она обычно прятала, потому что улыбка делала её более юной и уязвимой. — Скорее... иначе. Я ожидала, что вы будете мрачнее тучи, а оказалось совсем наоборот. Это сбивает с толку.

Тила проводила взглядом его широкую спину, пока он отходил с кульком в зубах, и лишь когда он точно не смотрел на неё, позволила себе медленный, чуть рваный выдох через нос. Не то что бы она боялась. Скорее, как всегда в его присутствии, ощущала себя тоньше, прозрачнее, будто он видел не только её слегка блестящую от мокрого снега шерсть, но и всё, что она пыталась за ней спрятать. И от этого хотелось одновременно и расправить плечи, и сжаться в комок.

Она позволила себе шагнуть глубже.

Здесь было тепло — не обжигающе, а ровно, слоисто: живой жар очага, разбавленный прохладой, что сочилась сквозь земляные стены и переплетённые корни, создавал то особое, немного сонное томление, какое бывает в хорошо обжитых норах поздней осенью. Несколько камней у огня были нагреты и отдавали сухим, почти зернистым духом. Тиланда скользнула взглядом по знакомым контурам: грубо вырезанные деревянные плошки для снадобий у стены, связки трав, подвешенные под самым сводом, чтобы не отсырели, тщательно выскобленный участок пола — след педантичности хозяина. И поверх всего, как невидимая, но ощутимая вуаль, лежал его запах. Что-то сухое, что-то металлическое и острое, — и что-то ещё. Что-то, чего Тиланда не могла опознать, но заставившее её втянуть воздух глубже, на мгновение задержав дыхание. Запах другого. Запах, вплетённый в его собственный так тесно, словно их разделяла лишь ночь.

Тила моргнула, отгоняя анализ, и, желая занять себя, скользнула взглядом по стенам: задержалась на кристалле кварца, вкраплённом в земляную толщу, на выбоине от когтя в потолке, на пучке сушёного вереска, что, кажется, висел тут ещё с его Мастерских дней. Она делала вид, что осматривается с праздным интересом, будто и не бывала здесь десятки раз, но на деле просто не знала, куда деть взгляд, чтобы не смотреть на него слишком пристально. И всё равно смотрела — боковым зрением, урывками, как смотрят на солнце: не прямо, но ощущая его свет каждой клеткой.

Он двигался иначе, чем обычно. Не было той железной, почти военной прямоты, с какой он ходил по ученической поляне. В его шагах проскальзывала... нет, не усталость, хотя и не без этого. Скорее, задумчивость. Тяжесть, но не гнетущая, а словно он нёс что-то внутри, что мешало идти быстрее.

Она прошла ещё на пару шагов, стараясь ступать как можно ровнее — старая привычка, въевшаяся до костей. Тут, в замкнутом пространстве, эхо шагов выдавало её неровный ритм с беспощадной точностью: тук-тук... тук. тук-тук... тук.

— Я вас понимаю, — продолжила Тила, на секунду опуская взгляд на свои лапы, — После такого боя любой бы чувствовал себя... — и запнулась, подбирая слово; тут же мотнула головой, отбрасывая неловкость. — Неважно. Главное, что вы целы. Относительно.

Тем не менее, Тиланда чуть прищурилась, вглядываясь в его морду без прежнего стеснения — теперь это был не просто взгляд ученицы, а взгляд целительницы, оценивающей потенциального пациента. Она отмечала про себя: кровоподтёков не видно, нос сухой, но вряд ли горячий, шерсть чистая, дыхание ровное. Но под фасадом — нечто неизведанное. Какая-то почти неуловимая тень в глубине глаз, которую Тила успела заметить, когда он взял кулёк. Нечто, не имеющее отношения к физическим ранам.

— Рада, что травы пригодятся, — в голосе проскользнула нотка сдержанной гордости. Удовлетворение от того, что её помощь оказалась к месту. Она прошла ещё немного вперёд — не навязываясь, но и не пятясь к выходу.

А потом поняла, что он спросил о ней.

И Тиланда на секунду застыла, опустив взгляд. Не ожидала? Нет, она знала его достаточно, чтобы понимать, что за этим может крыться. Но каждый раз, когда он вот так — мимоходом, почти нехотя — показывал, что помнит о её особенностях, внутри неё что-то давало трещину. Не болезненную. Тёплую. Подобно льду на весеннем солнце.

Она аккуратно подняла на него глаза, на мгновение задержав взгляд дольше обычного.

— Челюсть не косит, — проговорила ровно, но в уголках губ таилась всё та же невысказанная улыбка. — Спину, правда, отбила — на том учении противник обошёл меня с правого бока. Вечно я туда запаздываю...

Переступила с лапы на лапу, и в этом коротком движении проглядывалось что-то почти смущённое.

— Но с этим я уже работаю. Вряд ли когда-нибудь освою все боевые искусства, — фыркнула, на сей раз чуть громче, и неожиданно для самой себя добавила: — Но вы, наверное, и так это знаете. Вы всегда всё знаете.

Последние слова прозвучали тише, даже мягче, и она тут же отвела взгляд, делая вид, что её очень заинтересовали искорки, выпавшие из очага на утоптанный пол и тут же потухшие. Она не хотела, чтобы он увидел, как много было вложено в это простое, почти дежурное «вы всегда всё знаете». Не хотела, чтобы он понял, что для неё это не пустая фраза, а признание: я всё ещё смотрю на вас снизу вверх. Я всё ещё меряю себя вашей меркой. Я всё ещё здесь, даже когда могла бы уйти.

У стен, в углублениях между корнями, темнели ряды глиняных плошек с мазями и засушенными травами — на каждой по мелкой, геометрически ровной царапине от когтя по сырой глине: так порой помечали срок хранения, по одной засечке на месяц. Из-за краёв выглядывала ромашка. Рядом кора дуба. Окопник. Ничего лишнего. Ничего для души — только для дела. И лишь гнездо в глубине — его спальное место — выглядело несколько... небрежнее обычного. Подстилка сбита, мох смят, и от него, как Тиланда уловила краем чуткого носа, исходил тот самый, едва различимый запах, что встретил её у входа. Запах не только Гефеста. Запах другой шерсти. Тёплой. Живой. Женской.

Она отрывисто перевела взгляд на очаг, чувствуя, как что-то внутри неё сжимается в тугой комок. Словно она случайно заглянула туда, куда заглядывать не следовало. Вот вообще никак и никогда.

Вовремя. Потому что пора бы уже и обозначить, почему она всё ещё здесь, а не спешит уйти сразу как передала кулёк. Конечно, Тила не могла быть уверена наверняка, прогонит её Гефест или нет, но рисковать чересчур не хотелось. Контакт в любом случае лишним не окажется, правда ведь? Так чего терять? А потом уже и утолить любопытство можно попытаться...

— Кстати, а у вас лишние листья и корень одуванчика не найдутся? Я работаю над одним экспериментальным зельем и... — Тиланда невзначай покосилась на свою заднюю левую лапу, понимая, что может нарваться на очередной спор о ее безуспешных попытках самолечения, но не воспользоваться такой возможностью добыть нужный ингредиент, раз уже здесь оказалась, она не могла. — Мне кажется, это может потенциально помочь в исследованиях живокостных растений.

Ну не то что бы вся правда... Но и не обман тоже! Не вывалит же она прямо так резко все-все свои мысли, правильно?

По крайней мере, пока что.

Отредактировано Тиланда (26.04.2026 22:57:19)

Слова Гефеста ударили под дых — не сильно, не до крови, но так, как умел только он: одной короткой, холодной фразой, от которой внутри всё сжималось в тугой узел. «Уже можно переводить тебя в Мастера, Тиланда?» Это не вопрос. Это щелчок по губам. Ученица слишком много себе позволяет? Получи. Суешь свой нос в то, во что совать не следует? Получи ещё.

Тиланда замерла на полушаге. Уши сами собой дрогнули и чуть прижались к голове, прежде чем она успела их остановить. Тила заставила их подняться снова, но этого мгновения хватило: он наверняка заметил. Она знала, что он замечает всё. Особенно то, что она так отчаянно пыталась скрыть.

Первым порывом было ответить резкостью на резкость. Вставить какой-нибудь на ходу придуманный аргумент, как в старые времена, когда он ещё являлся её Мастером и их словесные перепалки выглядели почти ритуалом. Но она не была больше той угловатой Ушко, что бросалась в спор сломя голову. Она стала Тиландой — и научилась держать язык за зубами. По крайней мере, старалась.

Вместо подступивших к горлу слов она медленно, очень медленно перевела дыхание. Позволила тишине повиснуть между ними — не пустой, а наполненной всем, что она не сказала. Затем слегка склонила голову — скорее задумчиво, чем подобострастно, признавая его попадание.

— Я вас поняла, — и только тот, кто знал её очень хорошо, мог бы уловить в этом ни на миг не треснувшем голосе тщательно сокрытую горечь. — Не буду тратить ресурсы учины. Простите, что спросила.

Тила выдержала его взгляд — тот самый, тяжёлый, испытующий, от которого хотелось провалиться сквозь землю или, наоборот, расправить плечи и доказать, что достойна стоять здесь. Тила выдержала. И даже не отвела глаз, когда добавила, немного тише:

— Но если я не ошибаюсь, вы когда-то учили меня, что настоящий целитель не должен принимать всё "невозможное" как ответ, — в тоне послышалась та самая упрямая, непробиваемая вера в своего наставника, которая когда-то заставила её довериться по-настоящему именно ему. — Я просто... следую вашему уроку.

Вот так она и положила его же слова к его лапам, как трофей, как доказательство того, что слушала, впитывала, запоминала. Что все его уроки не прошли даром. И теперь он сам оказался в ловушке собственного учения.

Тиланда позволила себе крошечную паузу, долгую достаточно, дабы разглядеть каждое микродвижение его бровей, но недостаточно, чтобы он успел ответить. И тогда её интонация снова стала спокойной, почти будничной, как будто и не было никаких обид, усталости и смущения:

— Мастером мне пока рановато, — чуть повела плечом, словно отметая саму идею как нечто несерьёзное. — У меня ещё слишком много вопросов, на которые я не знаю ответов.

Прозвучало это легко, даже небрежно отчасти, но внутри у неё сжалось. Потому что вопросы эти были не только о травах и заговорах. Они были о ней самой. О том, кем она хочет стать. О том, обязана ли она становиться Мастером, чтобы доказать — всем, но в первую очередь ему, — что он не зря потратил на неё время? Что она не осталась той хромой девчонкой, которую взяли из жалости? Что она смогла?

Гордился ли он ею когда-нибудь? Данная дилемма ворочалась где-то глубоко, под рёбрами, тяжёлая и невысказанная. Она знала, что он никогда не скажет этого прямо. Он никогда не говорил ей «я горжусь тобой» или «ты мне важна». Максимум, что она слышала — это его скупое «Сойдёт», брошенное через плечо, когда она в очередной раз справлялась с каким-нибудь сложным снадобьем. Или молчаливый кивок. Или отсутствие критики — что на его языке казалось почти признанием. Она собирала эти крохи, как драгоценные камни, и хранила в своей памяти, перебирая в минуты сомнений. Но достаточно ли этого, чтобы понять, что он действительно считает её достойной? Этого она не знала. И боялась спросить.

Тиланда моргнула, прогоняя внутренний монолог, и перевела взгляд на очаг, давая себе секунду передышки. И наконец — решилась. Потому что если уж она сегодня пришла сюда, если уж она переступила порог его логова с травами и невысказанными словами, то отступать было не в её характере. Даже если за это её сейчас выставят взашей.

— Например, меня занимает один вопрос, — и на сей раз её голос звучал мягче, задумчивее, почти интимно, будто она делилась секретом. — Почему вы сегодня выглядите так, будто...

Запнулась, подбирая слово. Счастливы? Нет, это слишком громко для Гефеста. Спокойны? Тоже не то. Тила покачала головой, отметая варианты, и вскинула на него глаза — прямо, честно, без вызова, но и без страха.

— ...будто выиграли бой. Хотя все говорят, что вы проиграли, — губы тут же тронула едва заметная, хитрая улыбка, всегда делавшая Тиланду отдаленно схожей с лисой. — Вы тогда хорошо сражались. Я видела. И я... в любом случае рада, что сейчас вы в порядке.

Она не закончила. Слова «я гордилась вами» так и остались висеть где-то у самого нёба: она не могла их произнести, хотя очень хотела. Вместо этого Тила просто глубоко вдохнула и тихо выдохнула, мысленно ругая себя за то, что не умеет говорить так же легко, как собирать травы. В глотке вдруг стало тесно от всех тех слов, что она не произнесла. От "я боялась за вас". От "я думала о вас все эти дни". От "почему она?". От невысказанного детского, даже дочернего: "вы же всё ещё мой? хоть немного?". Она и понимала, что он ничей. И она ничья. Всё понимала. Но внутреннему волчонку так тяжело приказывать.

Кончик хвоста чуть подрагивал, выдавая внутреннее напряжение, которое она изо всех сил пыталась скрыть. Сердце забилось где-то у самого горла. Понимание не заставляло себя долго ждать: сейчас либо выгонят, либо... она пойдёт ва-банк. И Тиланда выбрала второе. Потому что не воспользоваться таким шансом, когда он — пусть и раздражённый, пусть и колючий — всё ещё здесь и всё ещё слушает — было бы просто глупо. Так что Тила, будто невзначай — хотя на самом деле это было совсем не невзначай, — добавила, чуть скосив глаза в сторону, где всё ещё витал чужой запах:

— Я встретила Хорунжую по дороге сюда, — получилось почти без интонации, как если бы она сообщала о погоде. — Она выглядела... бодрой для такого раннего утра.

Всё. Слово сказано, а слово, как говорится, не воробей. Тиланда не спрашивала, не обвиняла, не давила. Она просто... заметила. Вслух. И теперь оставалось только гадать, обрушится ли на неё гнев Волхва, или он — впервые, возможно — позволит ей заглянуть за ту стену, которую выстроил между собой и миром.

Тиланда не считала себя наивной. Она понимала, что взрослые волки иногда проводят ночи вместе. Но одно дело знать это умозрительно, и совсем другое — увидеть собственными глазами. «Пеночка... у Гефеста? Всю ночь?» В её голове это не укладывалось. Гефест, её суровый, вечно занятой, колючий наставник, и... вот это всё? Тила вспомнила слухи, которые иногда долетали до ученических логовищ — тихие, неясные перешёптывания о том, что Хорунжей и Волхву кого-то там сватают. Но Тиланда никогда не придавала им значения. Гефест и романтика? Смешно же.

А теперь ей было не смешно. Было... странно. Любопытно, тревожно и немного больно. Не от ревности — она никогда не испытывала к нему романтических стенаний, для Тилы это бы приравнивалось к феномену "влюблённости в родителя", но и отцом в прямом смысле он ей не приходился... пусть и занимал в её душе место, которое приравнивалось к папе. Способна ли дочь ревновать отца? Наверное, да. Но поводы должны быть весомыми, разве не так? Она никогда не знала подобных чувств по отношению к родному отцу, и не мудрено, что терялась в наименованиях. Тиланда сама не понимала, от чего именно опускались кончики губ, тускнели глаза. Может быть, от того, что в жизни её наставника, оказывается, имелось место для кого-то ещё, — кому он, быть может, говорил слова, которых ей, Тиланде, не говорил и не скажет никогда.

В логове повисла тишина густым, зимним туманом, и только огонь в очаге продолжал тихо потрескивать, разбрасывая по стенам дрожащие тени. Тиланда смотрела то на пламя, то на Гефеста, и для неё в тот момент не существовало явственной разницы.