Когда живешь на болотах всю жизнь, то приобретаешь стойкий иммунитет к их воздействию. Многие говорят, что Топи испивают из тебя все жизненные соки сразу же, как на них попадаешь. Только вот некоторым оди делают своеобразную скидку, прижимая и расплющивая сразу, заставляя хлебнуть воды или подавиться густым мхом, а кого-то предпочитают смаковать и мучить, испивая, как гурманское создание, понемногу. Рожденным же в Топях такое неведомо. Им тропы – понятны, нечисть – едва ли не сторожевая псина, а остальные жители – лишь тени, скрыться от которых не составляет труда. Только зачастую, если не являешься одиночкой и вынужден вариться в системе, тебя начинают пить другие, более осязаемые, силы. Вдвое, а то и второе этот эффект усиливается, когда ты не просто рядовое Перышко или Младший, а никто иной как новоиспеченный Жнец Гнева, который чуть ли не сутками находится на чьем-нибудь, да обозрении. И если изредка появляется возможность, в силу договоренностей с еще более возвышенными личностями, – неважно, с какими целями – изворачиваться из-под этих взоров и заниматься собственными делами, то сегодня явно не повезло.

  Весь чертов день, как только широкая морда бойца за собственное будущее сунулась в область Таинственного скелета, его пытались вывести если не на нервы, то на абсолютное бешенство. Как всегда, ни дня спокойного не пройдет без каких-то абсолютно бессмысленных прений, где один не доглядел, другой упустил, а третий вообще не знал, что ему что-то поручалось. Что же было сегодня? А я расскажу! Идиоты умудрились упустить пленных из Скота и те пошли в пешее, слава Велесу, не эротическое, по болотам с явным определением «туда, не знаю куда и за тем, незнаю, чем». И если эти неразумные хотя бы могут быть оправданы в силу того, что одурманены колокольчиком, то те, кто был назначен следить за ними, должны быть тут же вздернуты на ближайшей сосне, потому что мозг их, трезвый, на секундочку, от одурманенного ничем не отличается.

  Значится, предпочли эти, как бы выразиться цензурно, судари с шишкой вместо головы полежать, да отдохнуть в теньке, мол, никуда эти неразумные не денутся. А Пастырь, видите ли, понадеялся на этих бедолаг и пошуровал куда-то вместе со своими затупелыми учениками в дальние дали. А Скоту много времени не надо, он взял, да пошел гулять, натыкаясь на деревья и удивительно, как не ныряя в ближайшие озера. И пусть бы, будь они неладны, каким-то невообразимым образом вылезли на окраины, где уже бы могли быть кем-то сторонним замечены, да потом началась бы вакханалия с этими вторженцами, убийствами, разборками. От одного упоминания всей этой волокиты уже до того гудела голова, что хотелось отплеваться и удариться ею о ближайший пень также, как делали это волки в ошейниках.

  Словом, сперва самому вводить себя в курс дела, потом обморочно срочно поднимать кого попало дабы найти этих бедолаг, потом искать заныкавшихся и пронюхавших скорое получение по щам стражей, потом разбираться с ними и искать Пастыря, его тоже отметеливая по самое не хочу, заняло почти весь день. И при этом всем, конечно же, нужно было участие прочих Жнецов, которых тоже нечистая носит где попало и не попало. И чем ближе время шло к закату, тем больше Карамора хотел изобрести заклинание по ускорению всего на этой земле, чтобы оно наконец закончилось. А теперь, медленно плетясь между деревьев, черный только и мечтал провести остаток дня не только в молчании, но и в одиночестве. Выгибая дугой шею, дабы голова и вовсе не упала почти к самой земле, волк повесил уши, все еще внимательно, на рефлексе, прислушиваясь к шагам сбоку и позади. Он всегда так проверял наличие нежелательных морд. Быть может, именно эта привычка и позволила оставить свое логово в неведении для практически всех волков, что когда-либо бывали на болотах.

  Хорошо знакомая угрюмая скала, показывающаяся из-за елей, окутанная тенью и пахнущая влагой ручья, встречала по обычаю: спасибо, молча. Крупные лапы ступали в холодные воды потока с характерным плеском, тихим и скрежующим камнями на близком дне. Прохлада тут же окутала уставшие конечности, стремясь смягчить загрубевшие подушечки и выгнать пыль, которая забилась между пальцев. Шаги вели дальше, в низкий, темный проход, на другом конце которого свет виднелся только если наклониться низко-низко.

  Отражающая тусклый свет вода переливалась под лапами, а эхо, что создавалось от ее плесков медленно, под стать скорости движений, прокатывалось по гроту. Окружившая вмиг темнота обласкала, что аж не захотелось из нее выходить. Появилось сумбурное, мимолетное желание плюхнуться в воду, как кабан в лужу, да полежать там, не двигаясь. На макушку чуть ли не давил потолок, но Караморе это не грозило, поскольку голова его покорно опустилась на уровень плеч, а взгляд постепенно оторвался от темного дна под прозрачным ручьем и устремился к просвету. Тяжелый вздох, с силой разгоняющий в стороны ребра и едва ли не закрывающиеся очи выдавали в нем какую-то усталость, с который воин шел в свое логово дабы восполнять покинувшие его силы. На другой же стороне неприступной стены царила совсем другая атмосфера, которая показалась хозяину неожиданной.

  Едва он успел выбраться на сушу, что подушечки лап почувствовали теплоту нагретой солнцем земли, к нему подлетела воодушевленная волчица. Карамора помнит как наяву, что еще совсем недавно видел ее уставшей и больной, изнеможенной и бесконечно смирившейся со своей участью, а теперь, кажется, они поменялись местами. Пифия, как теперь стали ее звать с совсем недавних пор, расцвела и встрепенулась. Разом омолодилась, вернула себе свою высокую цену и теперь встречала его если не равной, то приближенной, радостно виляя рядом и улыбаясь. Бес поднял на нее взгляд вместе с головой, что стоило ему немалых усилий, однако уши его остались повисшими и печальными, он более не видел стойкой необходимости держать при себе безупречность. Уже было все равно, вычурности места нет, когда едва ли дышишь. К тому же он знал, что волчица видит его идеальным всегда и без этих глупых, нужных только зубоскалам, деталей.

— Уж добрался, как мог, – Устало проговаривает волк, слабо хмыкая в знак доброжелательности и вместо смешка. Ему льстило, где хоть где-то был ожидаем. Его как будто завернули в бересту и качают, как в колыбели. — Чего радостная такая, солнечного оленя увидела? – Шутит, даже когда не может заставить себя пробежаться рысью.

Подпись автора

Раз, два — найдём тебя,
Три, четыре — ты в могиле,
«Не воспринимая мир как должное, беру всё в свои железные руки,
Чувство абсолютной свободы ложное, у вас, жиром заплывшие суки.

Спичкой горящая нетерпимость в удовольствия превращается тихий стон,
Когда огнём пылающая справедливость в квадрат возводит попранный вами закон.»
Пять, шесть — будем жечь,
Семь, восемь — за всё спросим.
Тебе кажется.