Ленность дня перетекла в подобный вечер. Сегодня не произошло никаких вопиющих событий, о которых бубнила бы вся округа, заполненная взбудораженной общественностью, что только и может, что обсуждать и, вполне возможно, осуждать. Ну, казалось бы, все тихо. Но это и удивительно.

  Намного хуже, когда на болотах тишина и мир, что не пролетит жука или мухи. Это означает, что совсем скоро разразится страшная буря, как бы в отместку за секундный покой. Или уже разразилась, но не в таком виде, какую большая часть замечает. Бывает и так, что с битв возвращаются тихо, что пузыри от утопленного тела выходят незаметно, а приговоры выносятся в закрытых заседаниях, что даже сороки не в курсе их содержания. И тут сиди и гадай, как произошло: повезло и пронесло, или что-то шухарится.

  Карамора сегодня ценил минуты тишины, даже если они влекли за собой в каких-то считанных прыжках чью-то погибель. Он конечно внимательно следил за этим, но совсем не подавал виду, если дело касалось тех, кто ему не симпатизирует. Пусть и вычленяя в себе синдром спасателя, волк конечно не забывал, что вторую часть его сознания занимает противоположность, душа палача. Потому рационально смотрел на мир, да мог поступиться с решением действовать строго по умыслам только в крайних случаях. Потому что сложить голову пока не планировал.

  Собственно, пока прочие процессы Клана протекали где-то вне поля его зрения, – хотя, признаться, это казалось невозможным, ведь всеслышащее ухо и всевидящий глаз всегда навострены, – сам Карамора предпочитал хотя бы немного времени уделять прострации. Удивительно, но сегодняшним местом для отдыха стало его пристанище в пределах Скелета. Уже прошло достаточно времени с его становления Жнецом, но новое логово так и не пропиталось его запахом основательно. Карамора оставлял его на крайний случай, например тот, что являлся миру сейчас: внезапно охватившая лень.

  И пускай волк предпочитал пропадать в своем оазисе, что лежал на отшибе Обморочных Трясин и едва ли не залезал в горы, сейчас его тело скрывалось в тени толстых костей невиданного зверя. Выделив для лежанки самый укромный угол, откуда при желании волк мог наблюдать за всяким вошедшим без любых усилий, он перетащил туда из старого, скажем так, детского, логова подстилку, и использовал ее изредка, когда становилось невмоготу преодолевать болотные расстояния. Но сегодня Карамора был не один. Его, назовем словом, которым венчал волка Патриарх, – ныне же Жнец Господства, – подарок, сейчас также находился рядом. Ну, относительно. Помнится, наведались сегодня они с Питомцем к Скелету. Бесу – по делу, Белуну – просто прогуляться. И заодно показаться на глаза вышестоящему и, по совместительству, бывшему хозяину. Сомнительно конечно, что Патриарх сомневался в Караморе и его любви сохранять всяким полезным и не очень жизнь, а также в том, что он не умеет ценить подарки (особенно такие), но он иногда, практически по-отцовски, просил Беса наведаться к нему вместе с Белуном. А кто мы такие, чтобы перечить таким просьбам.

  Собственно, о чем это речь. Карамора замер, слившись с темнотой накатившего осеннего вечера. Его черную, пусть и огромную фигуру, не было видно ни со входа, ни даже с нескольких шагов. Волк прикрыл глаза, переводя собственное тело в режим подобия отдыха, но естественно не торопился засыпать. Не многим известно, что помимо прямого отказа спать в присутствии кого-то рядом, Карамора избегал делать это где-то, кроме своего оазиса. Да и попросту не получалось. Как ни пытайся и насколько не устань. Черта это конечно полезна, учитывая враждебность окружающей среды, где бдительность лучше не терять вообще никогда, но иногда могло и мешать.

  Вместе с накатившей скукой в одночасье ушло желание не только двигаться, но и как-либо проявлять себя, потому черногривый без малейших зазрений совести притворился провалившимся в небытие, перестал отвечать и реагировать, тем самым оставив своего Питомца в гордом самоуправлении. В самом же деле он наблюдал сквозь прищур, как черная фигура, на порядок тоньше и изящнее его самого, блуждала по пространству, наполненному тусклым светом единственного голубого огонька. Как она дрейфует, огибая углы, как водит мордой вверх и вниз, вглядываясь в поцарапанные стены с какими-то изображениями на них, закопченные и потрескавшиеся. Пусть рассматривает, хоть по десятому кругу, раз есть, чем занять себя.

  Но тут, чтоб ему провалиться или наоборот вознестись, в стороне выхода слышатся спешные, сбивчивые шаги. По звуку, что эхом отражается от сводов логова, можно понять, будто визитер никак не может решиться, проникнуть внутрь, пройти мимо или вовсе пуститься прочь. Но думал он, очевидно, совершенно не долго. Потому в следующую секунду в проходе, немного более светлом, чем основная часть убежища, возникает фигура серого волка. Пришедший широко открытыми глазами впивается в, казалось бы, хозяина, которого застал на самой возвышенности. Серый видит, как тускло подсвечивает его сзади холодный огонь, являя взору только силуэт, и тут же, сделав несколько коротких шагов вперед на полусогнутых лапах, падает наземь в поклоне.
— Жнец Гнева, Карамора, как я счастлив застать Вас на месте! – Судорожно тараторит он дрожащим голосом, подползает чуть ближе, почти к месту, где выступ из косты вырастает из самого пола и утыкается носом вниз, являя зрителю только свой затылок. — Господин, взываю к Вашему милосердию…! Пожалуйста, сжальтесь надо мной, я попрошу всего об одной услуге, я…– Неожиданно Младший Черноуст прерывается, а бока его дрожат в прерывающемся вздохе. — Я сделаю для Вас все, что только пожелаете, буду служить верой и правдой всю оставшуюся жизнь, – В возгласах слышалось отчаяние, присущее любому загнанному в угол зверьку. Только пока не понятно, насолившему ли кому-то перед этим. Создавалось впечатление, что еще пара секунд – и за ним придет пара убийц, которые без малейших зазрений совести растерзают бедолагу на месте.

  Карамора, вслушиваясь в этот гремящий переполох, который посетитель беспардонно притащил с собой, при том непосредственно в собственной пасти, приоткрыл один глаз сильнее. Потом второй, теперь окидывая Младшего скептическим, не лишенным тяжести и холода, взглядом. Со стороны было смотреть забавно. При том, как на пришедшего, так и, по всей видимости ошарашенного до глубины души таким откровением Белуна. Забавная выходит картина, и рушить ее черногривый совсем не спешит. Он, кажется, даже почти не дышит, пусть из-за этого его все равно бы не услышали. Отчаянный себя-то едва замечает, при этом не обращая внимания ни на запахи, ни на ощущения чужих взглядов на себе, ни на прочее окружение. Карамора смирно наблюдает, выжидая, что же ждет его дальше на сцене, которая развернулась чуть ли не под его собственным носом.

Подпись автора

Раз, два — найдём тебя,
Три, четыре — ты в могиле,
«Не воспринимая мир как должное, беру всё в свои железные руки,
Чувство абсолютной свободы ложное, у вас, жиром заплывшие суки.

Спичкой горящая нетерпимость в удовольствия превращается тихий стон,
Когда огнём пылающая справедливость в квадрат возводит попранный вами закон.»
Пять, шесть — будем жечь,
Семь, восемь — за всё спросим.
Тебе кажется.

  Серый, как стало понятно в этот момент, по имени Лязг, – Карамора сделал над собой усилие, чтобы присмотреться, – немедленно отдирает нос от земли и поднимает умоляющий взгляд на фигуру перед собой, что порядком возвышается за счет другой позы и высоты костяной ступени. Огромные глаза волка, стеклянные и наполненные отчаянием, пытаются разглядеть снисхождение на морде хозяина логова, окутанной ночной мглой. Он едва ли дышит, а вдохи эти настолько поверхностны, что запахи вместе с воздухом до головы не доходят.
— Умоляю, клянусь своей верностью, милостивый, замолвите за меня слово перед Жнецом Господства, – Срывающимся голосом продолжает он, впадая в холодную панику от молчания напротив. Все его тело, скукоженное и помятое, трясется так, словно только что побывало в ледяной воде. Поджатый хвост пропал между задних лап, уши слились с затылком. И теперь рослый волк, вроде бы даже ходящий в Присных у кого-то из нынешних Жнецов, стал похож на ободранного зайца. — Иначе не сносить мне головы к завтрашнему рассвету, – Едва не срываясь на скулеж роняет Лязг, а челюсть его дрожит, что стучат зубы. Но не получая ответа в следующую секунду, или, скорее, не имея в себе сил ждать его еще одно мгновение, черноуст не умолкает. — Оклеветали меня, в предательстве обвиняют. Но не виноватый я, чем хотите докажу! Никто мне не верит, только на вас вся надежда, глас Владыки нашего! – Взвыл Младший, чуть не падая на пол.

  Скрывающийся в темнотище Карамора беззвучно хмыкает, только резче вытолкнув воздух через обе ноздри, оценивая поведение собственного “подарка". Да и в целом его эта вся ситуация веселит. Ладно слепо верить, что в логове всегда находится исключительно его хозяин и никто другой, но быть перепуганным и стремящимся показать себя как подстилку настолько, что даже не принюхаться – абсурдно. Ну, или безрассудно. Собственно, что мы и видим, пока серый изливает свою душу, естественно не без гнильцы, Питомцу того, кого желал видеть изначально. Такая вот она, болотная искренность.

  Лязг на мгновение замолкает, не смея выдавить из себя ни звука. Его пригвоздило к костяному полу в момент, когда фигура предполагаемого Жнеца поднялась и двинулась с места.
— А я всегда правдой служил, ни одного приказа не ослушался, – Выдает он уже намного тише, осторожнее, будто робость поглотила его под волной накатившего влияния со стороны. — А сейчас Жнецу своему будто поперек глотки стал, али подговорил ее кто, – Добавляет трясущимся голосом, медленно приподнимаясь а лапах и пытаясь принять более собранную позу. Он рывком поворачивает голову в ту сторону, куда двинулась черная фигура, а потом возвращает взгляд обратно вперед. Пусть там уже никого и нет. — И Патриарх…Жнец Господства, – Мигом исправился, удивившись собственному слову, и наверняка мысленно шибанув себя по голове. — Приказал надышаться перед смертью, – Чуть не всхлипнул волк, голос его подлетел вверх, чуть не до истеричного визга. — Потому что завтра на рассвете казнят… – С горечью бормочет волк, пустым взглядом буравя пустоту перед собственным носом.

  Наблюдающий за этим действом оборвал в себе желание цыкнуть. Карамора не в первый раз в своей жизни видел этого Лязга. И не впервые слышал о его деяниях и богатой истории. И он все еще был жив и весел, и все еще ходил под взором вышестоящих. До этого, видимо, момента. Черногривый в принципе не слишком вникал в эти дела, пока они не касались чего-то, что могло бы стать для него полезным. Было уже и такое, что он вступался за кого-то из Младших при скандалах. Потому, видимо, прослыл чем-то вроде благодетели, которая конечно же, по мнению любого провинившегося, должна обратить на нее внимание. Но благодетель эта дорого им обходилась. Для всех его выбор был слишком разрозненным, едва ли не случайным. Для Караморы же это была система. Собственная.

  Но Бес с места двигаться не спешил. Это наблюдение одномоментно стало слишком интересным. Можно допустить возможность, что изначально волку было просто лень вставать, но теперь он не делает это из принципа. Внимательный взгляд голубых очей цеплялся за силуэты, а мысленно Кара дивился, как его можно спутать с тонконогим и всецело худым Белуном. Ну, в принципе можно замахнуться на мысль о том, как его персону в целом можно было с кем-то спутать, но Мора предпочитал оставлять свой эгоизм для других моментов. Факта это не меняло. Молчаливый наблюдатель все еще являлся притворно спящим. А на вопрос “как так можно" – он отмахнется.

Подпись автора

Раз, два — найдём тебя,
Три, четыре — ты в могиле,
«Не воспринимая мир как должное, беру всё в свои железные руки,
Чувство абсолютной свободы ложное, у вас, жиром заплывшие суки.

Спичкой горящая нетерпимость в удовольствия превращается тихий стон,
Когда огнём пылающая справедливость в квадрат возводит попранный вами закон.»
Пять, шесть — будем жечь,
Семь, восемь — за всё спросим.
Тебе кажется.

  А Караморе, в принципе, уже все равно. Ему интересно смотреть, интересно слушать, но совсем не хочется вникать. Пока прямо перед его глазами происходит интереснейшая картина, он и впрямь, похоже, скоро начнет засыпать. Это как у верхушки, изощренной в своих желаниях, может быть наклонность наслаждаться воплями каких-нибудь бедняг. Так и у Кары есть маленькая погрешность в такой области. Совсем безобидная, кажется, но таки имеющая место быть. Слушать абсурд и ничего с ним не делать. Путь хоть завяжутся в узел – ему все равно. Внутренне посмеется, а на морду пустит только легкую улыбку в окончании, когда соберется уходить. Так рушились многие мечты, когда кто-то думал, что Мора служит подобием слабого звена. В основном, конечно, такое впечатление создавалось у плохо знакомых с его детскими выходками, но ведь именно над такими куда интереснее шутить.

  Визитер, одномоментно сжавшись, пересилил в себе неконтролируемую дрожь, и потупил взгляд, делая вид раздавленный, но пока не окончательно растоптанный.
— Я…я всего лишь подумал, что один из питомцев Жнеца Гордыни желает плести против нее интриги, – Тихо и рвано вздохнув, Младший заметно вздыбил холку. — Потому что слишком он уверенный, постоянно вокруг нее крутился, пытался подобраться поближе, стелился как льстивая тряпка, – С этими словами серый глухо зарычал, выказывая свое отношение к этому всему. — Я своему Жнецу намекал, всячески внимание на это обращал, говорил, что до хорошего это не доведет. А он как чуял – зубоскалил и только пуще прежнего…– И тут дрожь в его лапах стала приходить, заместо нее нагрянуло раздражение, что шерсть теперь подскочила вверх до самого хвоста. — Ну я и решил, что избавлю свою госпожу от этого, убью этого слизня трясинного! А он прознал, как – знаю, разнюхал, подслушал, тварь такая, – Лязг прижал рваные уши к затылку. Карамора в углу только беззвучно цыкнул. — И пожаловался, мол, покушение на него было. А Жнец…она ему поверила, Владыке доложила, что на ее питомца Присный зуб заточил, – Выпалил волк и сжал зубы. Воздух с шипением выходил через них. — И приказано было меня казнить, чтоб больше не мог позариться на чужое. Ублажает ее этот Тополь, потому она на его сторону встала даже меня не спросив. Хотя я как мог старался ей угодить! А она, она выбрала его, хотя я же вижу, что он вот-вот и клыки ей в затылок воткнет, – Фыркнул тот рьяно, сиюминутно опомнившись и тут же присмирев. — Я прошу вашей милости, Карамора, замолвите за меня слово перед Жнецом Господства. Вы же…как сын ему, родной почти, – Округлив глаза, Лязг помотал кончиком хвоста из стороны в сторону с надеждой. — Я готов Вам служить до конца дней своих, только бы они не завтра кончились, – Пробурчал он, впрочем, весьма разборчиво. Потом покачал головой из стороны в сторону, резко и рвано, как под нервным тиком. — Все сделаю, что попросите, спину прикрою, все вызнаю, каждое чужое слово ядовитое доложу, – Начиная перечисление, Лязг будто бы постепенно отвлекался. Теперь он в меньшей степени выглядел и как загнанный заяц, и как рассвирепевший кабан. Карамора коротко закатил глаза, вспоминая все обстоятельства и только подбирая момент, когда сможет выйти на сцену. Но пока рано, его двойник, хотя, плоховато подобранный, еще не отыграл своей роли. Только вот Лязг, кажется, вместе с проясняющимся рассудком вскоре сложит и две палочки вместе. Потому что сейчас просто завис на месте, чуть дыша, и затих, слушая вердикта свыше.

Подпись автора

Раз, два — найдём тебя,
Три, четыре — ты в могиле,
«Не воспринимая мир как должное, беру всё в свои железные руки,
Чувство абсолютной свободы ложное, у вас, жиром заплывшие суки.

Спичкой горящая нетерпимость в удовольствия превращается тихий стон,
Когда огнём пылающая справедливость в квадрат возводит попранный вами закон.»
Пять, шесть — будем жечь,
Семь, восемь — за всё спросим.
Тебе кажется.