Ленность дня перетекла в подобный вечер. Сегодня не произошло никаких вопиющих событий, о которых бубнила бы вся округа, заполненная взбудораженной общественностью, что только и может, что обсуждать и, вполне возможно, осуждать. Ну, казалось бы, все тихо. Но это и удивительно.

  Намного хуже, когда на болотах тишина и мир, что не пролетит жука или мухи. Это означает, что совсем скоро разразится страшная буря, как бы в отместку за секундный покой. Или уже разразилась, но не в таком виде, какую большая часть замечает. Бывает и так, что с битв возвращаются тихо, что пузыри от утопленного тела выходят незаметно, а приговоры выносятся в закрытых заседаниях, что даже сороки не в курсе их содержания. И тут сиди и гадай, как произошло: повезло и пронесло, или что-то шухарится.

  Карамора сегодня ценил минуты тишины, даже если они влекли за собой в каких-то считанных прыжках чью-то погибель. Он конечно внимательно следил за этим, но совсем не подавал виду, если дело касалось тех, кто ему не симпатизирует. Пусть и вычленяя в себе синдром спасателя, волк конечно не забывал, что вторую часть его сознания занимает противоположность, душа палача. Потому рационально смотрел на мир, да мог поступиться с решением действовать строго по умыслам только в крайних случаях. Потому что сложить голову пока не планировал.

  Собственно, пока прочие процессы Клана протекали где-то вне поля его зрения, – хотя, признаться, это казалось невозможным, ведь всеслышащее ухо и всевидящий глаз всегда навострены, – сам Карамора предпочитал хотя бы немного времени уделять прострации. Удивительно, но сегодняшним местом для отдыха стало его пристанище в пределах Скелета. Уже прошло достаточно времени с его становления Жнецом, но новое логово так и не пропиталось его запахом основательно. Карамора оставлял его на крайний случай, например тот, что являлся миру сейчас: внезапно охватившая лень.

  И пускай волк предпочитал пропадать в своем оазисе, что лежал на отшибе Обморочных Трясин и едва ли не залезал в горы, сейчас его тело скрывалось в тени толстых костей невиданного зверя. Выделив для лежанки самый укромный угол, откуда при желании волк мог наблюдать за всяким вошедшим без любых усилий, он перетащил туда из старого, скажем так, детского, логова подстилку, и использовал ее изредка, когда становилось невмоготу преодолевать болотные расстояния. Но сегодня Карамора был не один. Его, назовем словом, которым венчал волка Патриарх, – ныне же Жнец Господства, – подарок, сейчас также находился рядом. Ну, относительно. Помнится, наведались сегодня они с Питомцем к Скелету. Бесу – по делу, Белуну – просто прогуляться. И заодно показаться на глаза вышестоящему и, по совместительству, бывшему хозяину. Сомнительно конечно, что Патриарх сомневался в Караморе и его любви сохранять всяким полезным и не очень жизнь, а также в том, что он не умеет ценить подарки (особенно такие), но он иногда, практически по-отцовски, просил Беса наведаться к нему вместе с Белуном. А кто мы такие, чтобы перечить таким просьбам.

  Собственно, о чем это речь. Карамора замер, слившись с темнотой накатившего осеннего вечера. Его черную, пусть и огромную фигуру, не было видно ни со входа, ни даже с нескольких шагов. Волк прикрыл глаза, переводя собственное тело в режим подобия отдыха, но естественно не торопился засыпать. Не многим известно, что помимо прямого отказа спать в присутствии кого-то рядом, Карамора избегал делать это где-то, кроме своего оазиса. Да и попросту не получалось. Как ни пытайся и насколько не устань. Черта это конечно полезна, учитывая враждебность окружающей среды, где бдительность лучше не терять вообще никогда, но иногда могло и мешать.

  Вместе с накатившей скукой в одночасье ушло желание не только двигаться, но и как-либо проявлять себя, потому черногривый без малейших зазрений совести притворился провалившимся в небытие, перестал отвечать и реагировать, тем самым оставив своего Питомца в гордом самоуправлении. В самом же деле он наблюдал сквозь прищур, как черная фигура, на порядок тоньше и изящнее его самого, блуждала по пространству, наполненному тусклым светом единственного голубого огонька. Как она дрейфует, огибая углы, как водит мордой вверх и вниз, вглядываясь в поцарапанные стены с какими-то изображениями на них, закопченные и потрескавшиеся. Пусть рассматривает, хоть по десятому кругу, раз есть, чем занять себя.

  Но тут, чтоб ему провалиться или наоборот вознестись, в стороне выхода слышатся спешные, сбивчивые шаги. По звуку, что эхом отражается от сводов логова, можно понять, будто визитер никак не может решиться, проникнуть внутрь, пройти мимо или вовсе пуститься прочь. Но думал он, очевидно, совершенно не долго. Потому в следующую секунду в проходе, немного более светлом, чем основная часть убежища, возникает фигура серого волка. Пришедший широко открытыми глазами впивается в, казалось бы, хозяина, которого застал на самой возвышенности. Серый видит, как тускло подсвечивает его сзади холодный огонь, являя взору только силуэт, и тут же, сделав несколько коротких шагов вперед на полусогнутых лапах, падает наземь в поклоне.
— Жнец Гнева, Карамора, как я счастлив застать Вас на месте! – Судорожно тараторит он дрожащим голосом, подползает чуть ближе, почти к месту, где выступ из косты вырастает из самого пола и утыкается носом вниз, являя зрителю только свой затылок. — Господин, взываю к Вашему милосердию…! Пожалуйста, сжальтесь надо мной, я попрошу всего об одной услуге, я…– Неожиданно Младший Черноуст прерывается, а бока его дрожат в прерывающемся вздохе. — Я сделаю для Вас все, что только пожелаете, буду служить верой и правдой всю оставшуюся жизнь, – В возгласах слышалось отчаяние, присущее любому загнанному в угол зверьку. Только пока не понятно, насолившему ли кому-то перед этим. Создавалось впечатление, что еще пара секунд – и за ним придет пара убийц, которые без малейших зазрений совести растерзают бедолагу на месте.

  Карамора, вслушиваясь в этот гремящий переполох, который посетитель беспардонно притащил с собой, при том непосредственно в собственной пасти, приоткрыл один глаз сильнее. Потом второй, теперь окидывая Младшего скептическим, не лишенным тяжести и холода, взглядом. Со стороны было смотреть забавно. При том, как на пришедшего, так и, по всей видимости ошарашенного до глубины души таким откровением Белуна. Забавная выходит картина, и рушить ее черногривый совсем не спешит. Он, кажется, даже почти не дышит, пусть из-за этого его все равно бы не услышали. Отчаянный себя-то едва замечает, при этом не обращая внимания ни на запахи, ни на ощущения чужих взглядов на себе, ни на прочее окружение. Карамора смирно наблюдает, выжидая, что же ждет его дальше на сцене, которая развернулась чуть ли не под его собственным носом.

Подпись автора

Раз, два — найдём тебя,
Три, четыре — ты в могиле,
«Не воспринимая мир как должное, беру всё в свои железные руки,
Чувство абсолютной свободы ложное, у вас, жиром заплывшие суки.

Спичкой горящая нетерпимость в удовольствия превращается тихий стон,
Когда огнём пылающая справедливость в квадрат возводит попранный вами закон.»
Пять, шесть — будем жечь,
Семь, восемь — за всё спросим.
Тебе кажется.